Генрих Боровик беседует с Ксенией Лариной в прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы".
– Был такой фильм у Рязанова – "Человек ниоткуда", а вот Генрих Боровик – человек отовсюду... И из литературы, и журналистики, и из телевизора, и из тележурналистики, из публицистики, из театра, конечно, и вообще человек.
– Только не пою.
– Подождите, еще не вечер. Во-первых, я помню, чем закончился наш с вами последний разговор, в том сезоне, когда я спросила у вас – Генрих Аверьянович, когда же вы напишите книгу? Мой вопрос остался без ответа.
– Ксюшенька, милая, если бы я знал ответ на этот вопрос, который меня, кстати, мучает, то я бы, безусловно, вам сказал, хотя, как говорил Хемингуэй, не надо рассказывать о своих творческих планах вслух, потому что их можно выговорить в воздух. Но мне нечего выговаривать, потому что книжка еще не написана, хотя она написана, потому что просто надо собрать, не хватает времени. Я занимался римейком своих телевизионных передач, которые я делал на канале "Культура", показал два цикла по ТВС. Один цикл назывался "Большой театр товарища И.В. Сталина".
– Да, кстати, очень актуально звучит в связи с исчезновением ТВС, ваш цикл про театр Сталина был пророческим.
– А второй цикл был о Керенском, "Три тайны Керенского – жизнь, любовь, смерть", о моей встрече с ним. Конечно, не в связи с этим. После этого вскорости ТВС закрыли, и мой договор с ними погорел. Поэтому сейчас мы ведем переговоры в разных местах.
– А что бы вы хотели делать? Я конечно понимаю, что у вас есть какие-то конкретные телевизионные планы.
– Очень много. Я, конечно, хотел бы закончить свой цикл программ "Встречи с 20-м веком", это встречи с людьми 20-го века, с которыми мне посчастливилось встречаться… Беспокойная жизненная судьба меня свела с чрезвычайно интересными людьми. Я уже упоминал Керенского, тот же Хемингуэй, с которым я рыбачил, это была его последняя рыбалка, на шхуне "Пилар" в 1960 году на Кубе, это и мать Тереза, и папа римский, Норман Мейлер.
…Сама собой сложилась коллекция поразительных фраз, которые я слышал от разных людей. Например, когда при мне Микоян подарил Хемингуэю модель спутника, это был 60-й год. …Хемингуэй посмотрел, а до этого я показал Хемингуэю, как у нас бутылку водки открывают, он пытался штопором ее открыть, Микоян ему привез. И я ему показал, я ударил дно, выскочила пробка, и он после этого, а, нет, спутник до этого, а после этого бутылка водки, он, увидев это, поразился, восхитился, даже для того, чтобы произвести ответное впечатление, ливанул себе треть бутылки в горло, пополоскал, глядя на меня, кося глазами, это все у меня сфотографировано. А потом сказал – ну теперь я понимаю, почему русские первыми запустили спутник, и показал "старт". Очень много, скажем… Папа Римский, с которым я встречался в 1988 году, это была делегация.
– Это сегодняшний папа?
– Да, был удивительный разговор, долгий разговор. Это была, причем, официальная встреча, это впервые в истории российско-советской, российской дореволюционной в том числе, ватиканских отношений. Ватикан пригласил к себе делегацию из трех человек, это была делегация из советского комитета защиты мира.
– Коммунисты все?
– В общем, надо признать, все коммунисты...
– И что спрашивал?
– Первый вопрос, который он задал, когда мы сели за стол, он сидел напротив меня, членами делегации еще были Жора Гречко, космонавт, его выбрали по принципу поближе к Б-гу, все-таки наверху, и Володя Губарев, драматург. А Папа Римский, как вы знаете, он и поэт был в молодости, и драматург.
– Губарев как раз писал пьесы про космос.
– Совершенно верно, хорошие, кстати, пьесы. И первый вопрос, который он задал, он сел, подбородок положил на ладонь, знаете, такая рязанская баба, и спросил – ну что у вас нового в театрах идет в Москве? Папа Hимский ни одного провокационного вопроса не задал. Был разговор о религиозных войнах и как от этого уйти. В основном он очень интересовался жизнью у нас.
До этого я приглашал в советский комитет защиты мира мать Терезу, и это тоже впервые, она была поражена, и мы помогли ей открыть 2-3 поста сестер, которые помогали бесплатно больным в больницах, кстати, это оказалось очень нелегко, потому что и ЦК, и РПЦ по понятным причинам были против, ей пришлось дать расписку, что ее сестры не будут заниматься миссионерской деятельностью, не будут обращать в католическую веру больных.
Она, видимо, организовала приглашение Папы Римского, потому что других причин приглашать нас не было. Так я хочу о фразе сказать, аудиенция была официально 15 минут, это самая большая аудиенция, которую Папа Римский дает. Но прошло 15 минут, мы продолжали говорить, вошел протокольщик, показал на часы, Папа мягким кошачьим жестом отринул, прошло еще 15 минут, тот снова подошел, показал на часы, Папа снова повторил этот жест, мы продолжали разговаривать. Через 45 минут вошел бледный начальник протокола, уже осмелился не просто жестом, а сказать – там вас ждут кардиналы. Папа сказал – ну ладно, сейчас будем заканчивать, только фотографа нам пригласите, я хочу с этими джентльменами сфотографироваться. Я уже от этой абсолютно человеческой, никакой не политической, тем более без провокационных вопросов беседы настолько пришел в состояние эйфории, что когда мы с ним фотографировались, я его взял под руку. Он мне сказал шепотом – Генрих, у многих есть фотографии, где они мне целуют руку или жмут руку, но такой фотографии нет ни у кого.
– Он по-русски говорил?
– Да, он говорил по-русски… Переводчика не было точно, было половину по-польски, но очень медленно, и мы все понимали, половину по-русски… И после этого я, уже обнаглев, спросил: "Скажите, Ваше святейшество, а трудно быть Папой Римским?" И он так посмотрел на меня, снова повторил этот жест бабий, положил локоть правой руки на левую ладонь, а подбородок на ладонь правой руки, и сказал – ой, трудно, Генрих, ой, трудно. А потом понял, что на такой ноте нельзя заканчивать аудиенцию, хлопнул меня по плечу и сказал – трудно, но с Б-жьей помощью можно.
– Вот такие невыдуманные истории от Генриха Боровика. …Давайте я вам прочту, народ пишет, хочет услышать свой вопрос. "Спасибо вам большое за замечательного гостя, я всегда восторгаюсь этим человеком, в общем его семьей. Светлая память Артему как человеку и журналисту. Большое спасибо". "С удивлением узнала, что вы пятигорчанин, расскажите, пожалуйста, о своих корнях", – пишет Елена. "Как проходит конкурс имени Боровика? Правда ли, что там очень высокие призы, сколько работ принято в этом году?" – пишет Николай. В общем, давайте пока на этом остановимся, тем более что про это мы хотели поговорить.
– Спасибо всем за добрые слова, мы с Ксюшей договаривались, что как раз поговорим о конкурсе на премию Артема Боровика. 10 сентября будет третья уже торжественная церемония вручения премий имени Артема за вклад в развитие независимой журналистики в России и за работу в области журналистского расследования. Это и телевидение, и печать. В этом году мы получили почти 300 работ со всей России. …Вначале эксперты читали для того, чтобы отобрать наиболее существенные, мы отобрали около 100 работ, сейчас (работает) жюри, а оно состоит из весьма уважаемых людей, журналистов и ученых.
– Кстати, одного из журналистов вы потеряли, это Юра Щекочихин.
– Юра Щекочихин, который был членом нашего жюри с самого начала его создания, т.е. 2001 года.
– Финал, который становится уже тенденцией, что называется. Все, что связано с журналистским расследованием, это не всегда призы.
– И я как раз хотел сказать, что несколько лет назад ООН провела исследование и опубликовала цифры, в каких профессиях самая короткая жизнь. Это журналистика. На втором месте по краткости – шахтеры. Так что журналистика – особенно такого рода журналистика… люди во многом приговорены к ранней смерти. …Копеечный гонорар, огромное количество труда, большое количество врагов.
– Генрих Аверьянович, а то, что связано с коррупцией? Вообще, есть материалы на эту тему?
– Огромное количество: и коррупция в военно-морском флоте, и коррупция в военных кругах, к несчастью, просто к огромному несчастью, ощущение по этим 300 работам такое, что коррумпированы все ветви власти, коррумпировано население, коррумпирована страна. Мы узнаем, например, что лекарства выпускаются не просто бесполезные, а вредные.
– Как вы точно сказали: от лекарств до людей, и люди-подделки.
– Да, это ужасно, очень много поддельного. А что делает иногда телевидение? Обратите внимание, как нас обучают, в каких местах смеяться. Когда после рядовой, я уж на скажу пошлой, шутки нам показывают хохот, народ умирает от хохота. Это либо народ – дурак, в чем я сомневаюсь, либо режиссер – дурак.
– Знаете, как говорил ваш любимый режиссер Иосиф Виссарионович Сталин – жить стало лучше, жить стало веселее.
– И нас, так же, как тогда тыкали мордой в счастье, сейчас тыкают мордой в то, что правильно, за кого голосовать.
– То ли еще будет, не дали старт, пистолет еще не выстрелил в воздух.
– Я, конечно, очень этого боюсь. Поэтому мы с такой тщательностью выбираем эти работы. Я хотел вам назвать членов жюри, это Фазиль Искандер, Аркадий Вайнер, Ирина Петровская, Светлана Сорокина, Ясен Засурский, и Всеволод Богданов - все прекрасные люди, хорошие журналисты, писатели…
– Скажите, пожалуйста, по поводу денежных премий, народ интересуется, действительно ли очень высокие премиальные?
– Да, там высокие премии, там будет четыре первых премии, это в области телевидения, в области печати - порядка 10 тыс. условных единиц. Будет около 10 премий значительно меньшего размера, по тысяче, это те, кто получат дипломы. Все это спонсорские деньги, деньги людей, которые понимают, что нам нужна независимая журналистика. В том числе она нужна нашей власти, если власть хочет действительно строить сильное государство с населением, которое бы гордилось этим государством, у которого была бы эта национальная идея.
– Я вот уже не знаю, что такое независимая журналистика, потому что очень многие наши слушатели и не только наши слушатели, а вообще потребители продукции СМИ, очень многие, считают, что независимая журналистика – это обязательно так называемая антигосударственная деятельность.
– Ничего подобного. …Вообще я не думаю, что пресса должна быть оппозиционной. Я считаю, что пресса должна быть объективной, в этом смысле независимой, т.е. она должна информировать и о хорошем, и о плохом. И если государство делает что-то хорошее, обязательно надо об этом сказать. Но если государство делает что-то плохое, об этом тоже надо обязательно говорить. В Америке такую журналистику называют watch dog, т.е. сторожевой пес, который… следит за неправильными шагами, чужеродными шагами и т.д. Мне не хочется называть наших журналистов сторожевыми псами, но еще меньше мне хочется, чтобы они назывались так, как когда-то называл их Хрущев – "подручная партия". Это не ведет к успеху государства.
– У нас, кстати, один журналист удостоился, по-моему, такого определения, но только был не сторожевым псом, а цепным. Если мне не изменяет память, Сергей Доренко был назван кем-то во время очередной предвыборной кампании.
– Был такой. Но я все-таки говорю об объективной журналистике. Я вам сейчас приведу пример Александра Матросова - это человек, который закрыл своим телом солдат… Он был не первый и не последний, дело не в этом. Его выбрали как символ, потому что кто-то написал о нем очерк, его сделали героем, его сделали символом. …И если кто-то повторяет, говорят – повторил подвиг Матросова. А вот в мирное время практически недавно, несколько месяцев назад, полковник, как вы знаете, стоявший перед строем молодых солдат, увидел, как один солдат обронил гранату, из нее выпала чека, и он понял, что она сейчас взорвется. Этот полковник в мирное время бросился на эту гранату и закрыл ее своим телом. Она разорвалась, он, конечно погиб, но спас жизнь 19-летних ребят. Кто знает фамилию этого полковника? …Это равнодушие журналистики, это равнодушие нашего брата.
Мы пишем о дедовщине в армии, о развале армии. Так какое же право мы имеем не писать о человеке, который совершил подвиг, абсолютно сродни подвигу Матросова? Это надо делать символом, чтобы в армии его знали. Это один из примеров, есть другие примеры равнодушия журналистики.
– Знаете, давайте мы вспомним, если у нас такой трагический получается уклон, 11 сентября, которое было в Америке. Был концерт после того, как уже были похоронены люди. Меня поразило не то, что там музыканты практически со всех стран мира туда приехали, все поломали свои графики, все пели вживую, понятно, что это было бесплатно. Меня поразило, что организаторы этого концерта нашли возможность если не про каждого, то про огромное количество погибших людей рассказать, показать фотографии этих людей, рассказать о том, кем они были. Ведь в этом и есть как раз внимание государства к своим гражданам.
– Конечно. …Мы каждый год, вот уже третий раз, будем говорить и о погибших, и у нас будет минута молчания, зал встанет, и мы увидим список погибших…
Интервью приведено в значительном сокращении.
"Эхо Москвы"
