В своем кругу знаменитую балерину Суламифь Мессерер обыкновенно называют Митой, несмотря на ее только что исполнившиеся 95. Интервью Дама Мита Мессерер согласилась дать лишь после того, как она отпразднует дома в Лондоне феноменальный юбилей. Отпраздновала и рассказала обо всей своей жизни. Длиной почти в век
- А откуда имя Мита?
- Ну, это совсем просто. Суламифь-Суламита-Мита. У нас у всех в семье были древние библейские имена. Это - папа. Он соблюдал все традиции, читал молитвы, отмечал праздники, пил кошерное вино и произносил пасхальные тосты... И все это делал чрезвычайно артистично, ярко...
- Он был раввином?
- Для нашей семьи. Но вообще-то он был частным зубным врачом, принимавшим дома. Мы жили на Большой Лубянке, напротив Сретенских ворот, в восьми комнатах, которых для нашей большой семьи всегда было мало. Папа был удивительно образованным человеком, говорил на семи языках.
- А мама?
- Мама - это десять детей. И почти все вот с такими именами - Асаф, Аминадав, Азарий, Рахиль... Сегодня нас осталось двое. Я и мой брат с греческим, правда, именем - Александр. Он - инженер. Балетная только я.
- Как я понимаю, балет - это было вовсе не наследственное?
- Абсолютно ненаследственное. Как-то Асаф смотрел с галерки "Коппелию" и был потрясен: "Это то, чему я должен посвятить свою жизнь". Ему было тогда 16 лет. Он поступил в частную школу Мордкина - знаменитого танцовщика Большого театра, который был и красив невероятно - я помню его "Итальянского нищего" по сей день. У него преподавал прославленный хореограф Александр Горский - ни много ни мало. И за год Горский приготовил брата для последнего класса хореографического училища. А спустя несколько лет Асаф сделал номер "Футболист" на музыку Цфасмана (тогда футбол был вообще в большой моде в СССР), который прославил его на всю страну, и никто после брата не мог создать такое чудо. Позже пытался Володя Васильев, но и у него не получилось, сколько Асаф ему ни показывал. А брат неподражаемо исполнял этот номер и в 80 лет - это записано на пленку. И вот уже через брата попали в балет и я, и сестра Рахиль. Помню, я пришла на комиссию - это был 20-й год, голод и холод - в шубке, с красным бантом и, конечно, пачку надела.
Все сидят в нетопленом помещении, тоже в шубах - революция, словом. Но мне говорят: "А ты, девочка, сними шубку, покажи ножки". Я показала и - понравилась. И быстро вошла во вкус. Да и могло ли быть иначе, если моим первым педагогом был Василий Тихомиров.
- В каком спектакле вы дебютировали?
- В "Лебедином" - па-де-труа. Потом мы сделали с Асафом па-де-де из "Дон-Кихота"...
- Позже вас назвали балериной лирико-комедийного плана...
- Ну, это верно, если говорить о "Коппелии", или о "Тщетной предосторожности", или о "Трех толстяках". Но я танцевала не только такой репертуар. Скажем, Китри в "Дон-Кихоте".
- Тут пришлось соперничать с Лепешинской?
- Нет, мы были совершенно разные. Вообще говорить о соперничестве между балетными не очень верно. Каждый создан для своего образа.
- Неужели Уланова и Семенова не соперничали, например, в "Бахчисарайском фонтане"?
- Первой партию Марии станцевала в Ленинграде Уланова, а в Москве уже потом Семенова. Но и Уланова, и Семенова сами по себе были блистательные балерины. Марина Тимофеевна была более яркой в "Лебедином озере" или, скажем, в "Баядерке". Они - совсем разные. В Уланову больше влюблялись...
- Как в балерину?
- Нет... мужчины больше влюблялись. Но все же никто, на мой взгляд, не мог сравниться с Екатериной Гельцер. Она была умной и хитрой. И при удивительной женственности обладала невероятной техникой. Когда в "Дон-Кихоте" она вылетала на сцену, все вокруг теснились по сторонам, боясь этого вихря. Так что все разговоры о том, что сегодня техника ушла вперед, мягко говоря, сомнительны. Рослые все - это правда...
- Гельцер танцевала в первом советском балете - в "Красном маке".
- Да никакой это не советский балет! Как и "Пламя Парижа", и "Медный всадник", и "Три толстяка". Просто они были написаны и поставлены в советское время. Другое дело - "Светлый ручей", в котором я, кстати, выступала. Совершенно идиотский сюжет, но ставил-то Федор Лопухов - мастер старой школы, поэтому спектакль получился. Я, конечно, не видела, что сегодня в Большом сделал Ратманский, но балетмейстер он знаменитый.
- Говорят, в "Пламени Парижа" вас любил смотреть Сталин?
- Любил или нет, не знаю. Но правда, что приходил на три спектакля, в которых именно я была занята, хотя нас, главных исполнительниц, было трое - кроме меня, еще Лепешинская и Семенова. За кулисы не приходил, цветов не присылал. Больше я его вообще не видывала в своей жизни.
- Я слышал, что особенно популярным советским балетом были "Три толстяка".
- Это был большой успех Игоря Моисеева. Как и "Спартак".
- А почему Моисеев ушел из театра?
- Он был хорошим танцовщиком, но не очень выразительным актером. И как человек высокой культуры, замечательного образования и большого ума, понял, чем ему стоит заняться, - и создал свой ансамбль, который имел оглушительный успех во всем мире. А уж как его принимала эмиграция!..
- Вам тоже рано посчастливилось увидеть русский эмигрантский балет.
- Да, это было в 33-м году, когда мы c Асафом гастролировали в Риге, Берлине и Париже... В Париже был весь цвет русского эмигрантского балета. Кшесинская, Егорова, Преображенская... Они думали, что в СССР балета уже нет, но, увидев нас, стали приглашать работать вместе с ними - преподавать. Ну, как вы понимаете, это было тогда совершенно невозможно, мы только смотрели их классы, а я даже немного позанималась у Егоровой. Работать им было трудно. Помню, Ольга Преображенская говорила: "Как тяжело учить в маленьком зале, хорошо, что все-таки приходят богатые ученицы, одна просила научить крутить 32 фуэте - вот так сразу..." А Матильда Кшесинская вообще относилась к занятиям с юмором.
- Она была красивой женщиной?
- Да, она была хороша. Небольшого роста, немного пухленькая такая...
- Цвет русского балета оказался в эмиграции. Это повлияло на советский балет?
- Осталась школа, а это самое главное, остались труппы, поэтому в СССР балет не умер, появились новые звезды. И слава советского балета, как вы прекрасно знаете, гремела по всему миру.
- В конце 30-х годов вы стали работать с Майей Плисецкой.
- Да, это было в 37-м. Она - моя племянница, дочь моей сестры Рахили. Рахиль арестовали, сослали, и я взяла Майю к себе. Все это страшно вспоминать, потому что Майю и ее брата Алика, оставшихся без родителей, хотели забрать в детский дом. Я сказала - "только через мой труп" и удочерила Майю. Алика взял к себе брат Асаф. Майя продолжала учиться в хореографическом, я подготовила для нее "Умирающего лебедя", который в известном смысле сделал ей карьеру. Она была одета всегда как куколка, ни в чем не нуждалась, вместе были и в эвакуации во время войны. Но почему-то отношение Майи ко мне потом изменилось. Что-то странное с ней произошло, она перестала мне звонить, разорвала все отношения. Почему?.. Давайте лучше поговорим о балете.
- Тогда уж о японском. Вы - одна из создательниц японского балета.
- Ну, во всяком случае, я работала в Японии с 60-го года. Я уже не танцевала, но преподавала и приехала по контракту в Токио. Конечно, это была совсем не та Япония, что сегодня. Хотя переводчики там уже были. Один из них работал со мной. Я говорю на классе: "Пятку - вперед", - а он: "А что это значит?.." Все, подумала я, никаких переводчиков. И за два месяца выучила японский. Японцы невероятно трудолюбивы и восприимчивы, поэтому сегодня эта страна совершенно изменилась. И при этом сохранила все традиции, устои, императора. Япония со мной всегда рядом.
- Почему, решив остаться на Западе, вы выбрали Англию?
- Ну, остались-то мы с сыном Мишей не на Западе, а на Востоке, то есть в Японии. Нам поступало немало предложений от самых разных театров и трупп, кроме, конечно, Японии, которая никого и никогда не оставляет: слишком места мало для самих японцев. Мы выбрали Англию. Замечательная страна, прекрасный театр "Ковент-Гарден"...
- В каком состоянии вы нашли этот театр? Уже не танцевала Марго Фонтейн, редко приезжал Нуреев.
- Были другие... А потом я не думаю, что Нуреев был какой-то абсолютной величиной, каким его принято считать. Он был, конечно, невероятно работоспособен, организован, но были и иные яркие личности - тот же Барышников прекрасный артист, хотя для балета у него все же небольшой рост. Но ни тот, ни другой не стали значительными хореографами, хотя много ставили. В целом же "Ковент-Гарден" был в хорошем состоянии. Мое знакомство началось с "Ромео и Джульетты" Кеннета Макмиллана. Я сказала Макмиллану: "В моей жизни было два "Ромео" - в Большом и у вас". Потом я познакомилась с сэром Фредериком Аштоном - настоящим галантным кавалером и прекрасным постановщиком - такого, знаете ли, старого плана. Он был подлинный классик, а Макмиллан - более выразителен, драматичен и, кстати, очень повлиял на нашего Ирека Мухамедова. Ирек был одним из первых в "Ковент-Гардене" танцовщиков и занимался у меня в классе.
Сейчас в театре уже совсем другая труппа, в которой много японцев, негров - раньше их не принимали. Нет, быть может, яркого имени, в том числе и среди хореографов, нет и громкого спектакля... Но в целом на Западе очень берегут классическое наследие балета.
- А в современном балете кого бы вы отметили?
- Сегодня на первом месте, увы, техника - сильная техника, а вот чистота вариаций - не так... Ну, я думаю, прежде всего Сильви Гиллем - очень умная, что немаловажно, Володя Малахов - прелестное создание, хотя не очень мужественный. Его противоположность - Хосе Карреньо.
- А Настя Волочкова - она часто танцует в Лондоне?
- Я не думаю, что это самый первый сорт. Мне понравилась Лола Кочеткова - я с ней работала в Венеции. Не очень, быть может, яркие данные, но очень трудоспособная. Даром есть хлеб не будет. И отец ее - очень приятный человек, веселый, гостеприимный.
- Тайванчик?
- Господин Тохтахунов. Было жаль, когда его арестовали - в Венеции, причем полицейские всех нас согнали вместе, построили - ужас!..
- Ну, пора и о веселом - как прошел ваш день рождения?
- О!.. Я получила поздравление от королевы Елизаветы. Я ее давно знаю. Она очень любит балет и часто ходит в театр. Несколько лет назад она удостоила меня титула Дамы. А еще ко дню рождения меня обрадовали из Израиля, где я была лишь однажды, - посадили в мою честь девять деревьев. Словом, можно ли лучше отметить? И вы подумайте - 95!
- Чего не случилось в вашей жизни?
- Да нет... Все случилось... Все было в этой жизни правильно.
Александр Шундрин, "Московские новости"
