Договариваясь по телефону об интервью Геннадий Хазанов недовольно пробурчал: "Как же вы меня достали, журналисты, блин... Хорошо. Давайте встретимся, но условие такое: если первый же ваш вопрос мне не понравится, я указываю вам на дверь и мы с вами прощаемся. Без обид..."

Было страшно. Рабочий кабинет известного сатирика выглядел мрачно. Я решил начать с самого необычного вопроса.

- Геннадий Викторович, побывали ли вы на Таити? А то персонаж, озвучиваемый вами, попугай Кешка, такую рекламу провел...
- Таити?! Нет, так съездить туда и не сподобился. Но, видимо, надо ехать, раз эта фраза повисла на мне, как ярлык. А вообще, я больше люблю Австралию. В ней есть какая-то неспешность, мудрость, может, это связано с удаленностью от суетного мира.

- По-моему, Кеша - не единственный персонаж, который следует за вами по жизни. Помнится, одно время вы долго не могли избавиться от "кулинарного техникума". Этот соцартовский плакат позади вас с фразой "Долой кухонное рабство!" - протест против ярлыков?
- Нет, это просто плакат. Над дверью висит похожий... Хотя... Надо же, я даже не думал о том, что вы сказали. Может, где-то подсознательно и протест.

- И Сталин с детишками случайно на стену попал?
- Это подарок покойного Гриши Горина. Мы все были детьми... детьми со счастливым детством от Сталина. Может, это и я на руках у идущего рядом с вождем народов Молотова?

- Там девочка...
- Значит, я иду впереди. Вообще, я слишком рано понял, что нас всех обманывают. С 13 лет, когда начал слушать "Голос Америки". Все западные радиостанции, включая шведское радио, говорили не то, что советское. Я видел, что у нас нет никакого счастья, о котором говорят, никакого коммунизма и равенства. Информация не сходилась. В нашей прессе все было радужно, шикарно, а у меня перед глазами ежедневно мелькали другие картины, которые говорили об обратном.

- Странно, что у вас, потомка большевистской семьи (если не ошибаюсь, дедушка был крупным партийным деятелем, а бабушка - соратницей Надежды Крупской), рождались такие крамольные мысли.
- Ничего странного. Просто в довольно раннем возрасте стал сомневаться в тех ценностях, которые поддерживала бабушка. Она была убежденная коммунистка. Считала, что страна движется по правильному пути, с изгибами, конечно, с ошибками, но в выборе генерального вектора она никогда не сомневалась, в отличие от ее внука.

- Она рассказывала вам о Крупской?
- Нет, никогда. Мне не было интересно. Когда был маленьким, бабушка часто приводила меня в первый подъезд соседнего с Театром эстрады дома на Берсеневской набережной. Там жила ее подруга, тоже соратница Крупской - Ольга Борисовна Лепешинская. Кто бы мог подумать, что спустя десятки лет я снова здесь окажусь, но только уже в кресле художественного руководителя театра. Понимаете, я не испытывал какой-то гордости от того, что моя бабушка была знакома с женой Ленина. Меня пугала эта фантастическая политизированность нашей страны. Ведь подумать только - за границу нельзя было выехать, не пройдя комиссию райкома, где ты должен был рассказать про всю текущую политику. Ужас. И учили же. А для чего нужна была эта политическая подкованность? Для того, чтобы купить джинсы или жвачку, больше незачем. Потому что, если ты не знаешь, кто президент Эквадора или Чили, ты не поедешь за границу. А не поедешь туда, не купишь доллары. Не купишь доллары, значит, не сможешь купить то, чего нет у других.

- И вы тоже ездили за бугор за вещами?
- Да, в первую свою поездку - это была Болгария - поехал с конкретной и простой задачей: купить жене дубленку. Я должен был привезти оттуда дубленку, которую здесь мы купить не могли. Купил. Но это была Болгария, такая же, ну, пусть чуть отличная от нашей, страна с социалистическим строем. А по-настоящему заграничную жизнь я увидел в 1987 году, когда поехал в гастрольную поездку в Штаты. Вот тогда почувствовал, что такое крушение сказки. Передо мной была страна с такими же серьезными проблемами и вовсе не такая сказочная, как виделось в юности. К сожалению, тогда мы не могли познать мир в натуральную величину, казалось, от нас скрывают все преимущества капиталистической системы.

- Да, глубоко зашла в вас коммунистическая заноза...
- Это в прошлом. Сейчас я думаю, что для тех, кто мечтает о едином большом государстве, Сталин сделал очень серьезные вещи. Страна смогла встать на ноги. И может быть, именно его заслуга в том, что она просуществовала до конца 20-го века. Потому что, по идее, страна должна была разлететься на куски еще в 1917 году. Собственно, это она и сделала. А большевики ее опять собрали. Правильно они ее собрали или нет - это уже второй вопрос. Но то, что они вернули потерянное после Февральской революции, бесспорно, достойно уважения. Цена - это вопрос, перспективы - тоже. Может быть, когда-то выяснится, что это было ошибкой в силу исторической предопределенности. Вообще, ни на этой земле нет никакого рая, ни на Таити. Человек должен быть счастливым там, где он живет.

- А вы счастливы?
- Да. Абсолютно счастлив.

- И при этом смотрите на меня с грустью в глазах. Чего вам не хватает? Почему все, даже жена, считают вас одиноким человеком?
- Я не одинок, я - индивидуален, ощущаю себя индивидуальным. И потому мое желание замкнуться в себе порой вызывает у окружающих впечатление, что человек испытывает одиночество. При этом можно страдать, а можно испытывать чувство комфорта.

- Вам - комфортно?
- Ну, во всяком случае, я не страдаю. Вот депрессии бывают. Думаю, они связаны с творческим процессом. И потом, для меня депрессии - психофизическая данность. Моя мама тоже страдала от депрессий. Но когда я весь в работе, никаких депрессий не бывает. А вот если бездельничаю...

- А такое бывает?!
- Ну-у, в разной степени, время от времени. Я, например, ненавижу долгие отпуска. Три недели отдыха для меня большая редкость.

- Так что же происходит, когда вы все-таки бездельничаете? Депрессия одолевает, и всем пора разбегаться по углам?
- Нет, теперь я - тихий. Вообще, надо сказать, с годами становлюсь более терпимым к окружающим. А раньше агрессии было много.

- Могли и посуду побить?
- Нет, никогда. Я жадный. Жалко мне добра. Ругался, но не буйствовал. Спасибо домашним: они с пониманием относились ко мне, хотя допускаю, что им было трудно.

- Вашей жене не позавидуешь. Она за вами и в огонь и в воду: в эстрадно-цирковое поступала, на режиссера училась, тексты редактировала. Даже кукловодом была... А вы ее изводили.
- Думаю, она так не считает. Конечно, ей нелегко приходилось. Но она все время пыталась найти себя. А поскольку ее жизнь была связана с моей, это была наша общая ниша. Нелегко у нее складывались взаимоотношения с моей матерью... Мама была человеком с очень непростой судьбой. Ей многое пришлось пережить. У нее был очень властный, тоталитарный характер. Она всегда ревностно относилась ко всем, кто посягал на мою близость с ней. Что говорить, с ней было тяжело ужиться. И Злата ничего не могла с этим поделать. Между ними была пропасть, переступить которую мама была не в силах до конца жизни. У нее были разные периоды: она оттаивала, замерзала, но так и не смогла принять мою жену.

- И как вы разрывались меж двух огней?
- Не знаю, но мне кажется, я был неплохим сыном. И семья меня поддерживала. Я очень благодарен своей супруге. Она всю жизнь пыталась понять мою душу, разобраться, что же я за существо, которое она выбрала себе в жизни. Злата сама по себе тоже человек очень сложный, яркий, индивидуальный. И я рад, что она смогла творчески реализоваться. Ей всегда казалось, что время безнадежно уходит, а она только жена известного артиста. Хотя это неправда. Она с самого начала была абсолютно самодостаточной индивидуальностью. Мы вместе уже 30 лет. Многое поняли и сейчас находимся в такой стадии понимания друг друга, что каждому гораздо легче. Совместная жизнь очень трудная штука. У каждого есть желание самореализоваться, и чем сильнее это желание, тем труднее. Есть опасность подавления… Мы через все прошли.

- Что же все-таки в Злате Иосифовне было такое, что сумело привязать вас на столько лет? Вы ведь, как известно, влюбчивая натура.
- Глаза. Думаю, глаза. Чистые и ясные. У нее прозвище было - Лучик. Она действительно согревала своим взглядом. А что я влюбчив - это точно. С самого детского садика. Однажды даже сбежал к своей возлюбленной из психушки.

- Туда-то вас как угораздило попасть?
- От армии увиливал... Мне и не надо было особенно стараться. Думаю, уже тогда я производил впечатление ненормального. Играть не пришлось. Положили меня с диагнозом "психопатия". Тут и врачом не надо было быть, чтобы вынести такой приговор. Я тогда был худющий, нервный и вполне подходил под поставленный диагноз…
Это было санаторное отделение для легкопомешанных, а буйные находились на первом этаже, и, слава Б-гу, я не видел их припадков.
Так вот. Наступило 31 декабря, через несколько часов уже и Новый год, а я все сижу на больничной койке. Чувствую, нестерпимо хочется увидеть свою подружку. Подошел к медсестре и жалобно попросил отпустить домой на праздник. Она, видимо, понимала, что я здесь нахожусь не по профилю. Сжалилась. И я полетел к своей любимой. Но самое страшное ожидало меня утром. На улице мороз, а мне надо вылезать из теплой постели и после ночных нежностей мчаться назад в психбольницу. Чудовищное состояние.

- Зато как романтично... В некоторых СМИ одной строкой прошла информация, что вы в апреле этого года стали дедушкой. Правда?
- Сущая!

- Она появилась на свет в Париже. Чем наши роддома вам не угодили?
- Вы знаете, я уже слышал упреки от друзей по этому поводу: мол, наши специалисты самые лучшие и все такое. Но как они могут быть лучшими с такими маленькими зарплатами? Это во-первых. Во-вторых, место рождения выбирал не я, меня даже не спросили...

- А вы во время родов где были?
- Во Франции, конечно! Незадолго до этого прекрасного события вместе со Златой Иосифовной приехали к дочери, чтобы поддержать ее в такой ответственный момент. Девочка появилась на свет с ростом 50 сантиметров и весом 3750 граммов. Назвали красавицу Миной.

- Вы имя придумали?
- Нет, муж Алисы.

- Кстати, а кто он?
- Его зовут Дэвид, он французский бизнесмен.

Геннадий Викторович, вы не раз говорили, что застойные годы были лучшим временем для сатиры и планка так высоко не поднимется никогда. Это потому, что пришел другой зритель, который переварит все, что угодно, или есть другие причины?
- Зритель всегда брал то, что ему предлагают… Просто сейчас, когда я выхожу на сцену - а это теперь так редко бывает в моем жанре, - я ощущаю всем организмом, что разговариваю на другом языке. Я произношу русские слова, состоящие из обычных букв, но от словосочетания рождается нечто такое, что между мной и зрительным залом порождает непонимание. И в этом виноват не зал. В этом виноват только я.
Недавно я включил телевизор и понял, что мне лично в очередной раз телевидение оказывает великую услугу. Меня сначала запрещали, не показывали, теперь я добровольный затворник.

- Это ваш выбор? Почему?
- Понимаете, если сейчас в соседней комнате будут сидеть проститутки и в этот момент вдруг вы войдете или пройдете мимо и увидите меня вместе с ними, вы наверняка подумаете обо мне не лучшим образом. Вроде того, что, если я там нахожусь вместе с ними, значит, что-то общее есть, если я, конечно, не заблудился. На сегодняшний день появление в одном пространстве с тем, что происходит в этом жанре, означает, что я попадаю в дерьмо автоматически.

- А вы ощущали себя легальной оппозицией?
- Конечно, но лавры диссидента меня никогда не привлекали. Более того, я считаю, что не дело искусства бороться с режимом. Я, как акын, что видел, то и говорил, а это не сходилось с официальной позицией. Тогда все, кто не рабы, должны были быть под пристальным вниманием. Неважно, правду они говорили или неправду, важно, что они говорили.

- Недавно вы сделали заявление, от которого очень многие упали в обморок: вы сказали, что разговорный жанр умер, при этом вы работаете в "Театре эстрады" и, более того, преподаете на эстрадный факультете в ГИТИСе. Умер жанр - зачем вы учите студентов? Умер жанр - как существует "Театр эстрады"?
- Что касается моего заявления по поводу того, что жанр умер - умерла советская эстрада. Она умерла вместе с государством. Ей на смену пришел шоу-бизнес, где этот жанр составляет очень маленькую часть. В советской эстраде этот жанр имел очень большой удельный вес. В связи с тем, что сегодня альтернатива этому жанру - бескрайняя, в отличие от прежнего времени, когда были гостелерадиокомпании и все, дальше альтернативой этому жанру стали, страшно сказать, дискотеки, ночные клубы, казино.

- Как вы считаете, есть ли среди нынешней молодежи таланты, приближающиеся по одаренности к Райкину, Мироновой?
- Мне трудно сказать. Миронова и Райкин, в первую очередь, не только сильнейшие актеры, а личности. Поэтому вначале надо дожить до того состояния, когда тебя будут считать личностью. Поэтому по одаренности - наверное, есть люди, одаренные не меньше, а может и больше, чем Миронова, Райкин, но это вовсе не факт, что из них будут новые райкины и мироновы.

- Геннадий Викторович, года два назад на ТВ был показан многосерийный документальный сериал "Геннадий Хазанов: жил-был я". Слышал, вы снимаете продолжение?
- Нет, информация у вас неверна. Продолжения не будет, вот повторим его - обязательно. На канале "НТВ" этой зимой вновь все покажут. Кстати, если кто не смотрел - довольно интересно. По крайней мере, мне кажется, что это получилось нескучно и любопытно. Впрочем, как все, что делает Леонид Парфенов.

- Постойте, а он тут при чем?
- При том, что именно он предложил мне сделать такой сериал. Изначально предполагалось нечто похожее на сериал "Весь Жванецкий" - такое издание "полного собрания сочинений". Но я сказал Лене, что не вправе утомлять зрителей миниатюрами, написанными и исполненными четверть века назад. А взамен предложил проект, название которого изложил полностью: "Жил-был я, стоит ли об этом?". Эта строчка из стихотворения Семена Кирсанова предполагала некую иронию в рассказе о своей жизни. Но Парфенов как человек абсолютно телевизионный оставил от оригинала только "Жил-был я".

- Кстати, смешить других вы начали с детства?
Знаете, недавно я отправлял в санаторий свою школьную учительницу. Сейчас ей семьдесят пять лет, чудесная женщина. Мы с ней вспоминали о школе, и вдруг она говорит: "Ты был такой вертлявый и непоседливый, постоянно придумывал всякие разные гадости. Щадил только меня и мой предмет".

- С легкой руки любимой учительницы вы и оказались потом в инженерно-строительном институте?
- Просто меня не приняли в театральное учебное заведение. А в инженерно-строительном институте я оказался с легкой руки своего друга - он, к несчастью, умер совсем молодым от рака крови. Нас было трое друзей, третий – Леня Якубович. Помню его мечту попасть на сцену и счастлив, что она реализовалась. Потом к нашей троице подключился еще один человек. Сейчас его знает вся страна - это Илюша Олейников.

- Про дружбу вы рассказали. А про любовь?
- Осенью шестьдесят девятого года я пришел в Дом культуры гуманитарного факультета МГУ: в эстрадной студии "Наш дом" было открытие сезона. Как потом оказалось, последнего - вскоре студию закрыли по идеологическим соображениям. Там я и увидел девушку Злату, которая была помощником режиссера у Марка Розовского. Мы познакомились и 18 октября 1969 года встретились у метро "Добрынинская" на первом свидании. И уже больше тридцать лет вместе.

- Необычный вопрос: чего вы больше всего боитесь в жизни?
- Не знаю. Наверное, смерти... Кстати, из-за кино я в восемьдесят пятом году чуть не погиб. По просьбе Рязанова играл в дипломной работе его ученика Евгения Цимбала. И на съемках на меня упала стеклянная витрина, разрезала спину и чуть не отсекла голову. И потом долго приходилось бороться со страхом. Помню, на съемках "Маленького гиганта большого секса" мне все время казалось, что обязательно случится какое-то несчастье. Хотя верю в судьбу и понимаю: если что-то на роду написано, так тому и быть. Впрочем, и смешные вещи случались. Когда снимали "итальянский" сюжет в "Ералаше", покойный Евгений Моргунов, который играл директора школы, никак не мог запомнить текст. Мне было легче: я в семьдесят пятом году ездил в Южную Америку и делал программу на испанском. А Моргунову наняли учителя, он долго репетировал, на съемке ему на бумажке написали итальянские слова русскими буквами. Евгений Александрович должен был ударить по столу и воскликнуть: "Эрпенсео лорео!". Но, когда скомандовали "Мотор!", он не разглядел шпаргалку и в ужасе крикнул: "Пенисом Лору!" На съемочной площадке случилась истерика.

- В жизни у вас глаза всегда невеселые. Вы - мрачный человек?
- Я скорее грустный человек. Может быть, грусть приходит от сознания того, что круги жизни наматываются все быстрее и быстрее. Может, оттого, что я недавно похоронил маму. И оттого, что страна сейчас проходит трудный период. Я очень хотел бы, чтобы здесь люди любили друг друга, а не жили по принципу "пока не уничтожу, не успокоюсь", чтобы признавали в другом право быть человеком.

Денис Лобков, zhurnal.lib.ru