Центральный Еврейский Ресурс

Семьдесят три года подряд Файвел Шапиро был евреем. Он был евреем, когда родился, когда сделали обрезание, бар-мицве, когда его чуть не прибил петлюровец, а затем махновец, когда вступил в партию и когда его исключали, когда принимали на работу и когда выгоняли, когда кричали «жид», «юде», «космополит» или «сионист», когда не пускали в Венгрию, Польшу и даже в Болгарию, во все дни, когда он жил на этой земле, во всех лагерях, где ему удалось побывать – пионерском, немецком и советском.

Он был евреем в Крыму и в Сибири, в поликлинике и на стадионе, в горах и долинах, в бане и в приемной министра, на суше, воде и в воздухе.

Не было в Советском Союзе человека, который бы не знал, что Файвел Шапиро – Еврей!

Вы могли подойти к любому на улице и показать ему Файвела – и тот бы, не задумываясь, сказал – еврей! А многие так сказали бы без всякой просьбы, так, по собственной инициативе – еврей, мол, и все. И даже очередь, за чем бы она ни стояла – за мясом, мылом или орехами – и та в один голос бы сказала «еврей» и добавила бы: «не стоял».

Вот каким евреем был Файвел Шапиро

И вдруг, совершенно неожиданно, в разгаре лета он перестал им быть! И где – в сердце цивилизации, в городе, где позвякивает первый в Европе трамвай и где бьет самый высокий фонтан, где все, кроме него, говорят по-французски и где собаки ходят в манто, калошах и даже в шляпах, где можно днем и ночью беспрепятственно переходить государственную границу и где синагога при кладбище находится в Швейцарии, а само кладбище уже во Франции.

Конечно же, он оставался евреем для своей далекой родины, где никто и не думал забывать, кто он есть. И даже в самый последний момент в аэропорту, перед посадкой в самолет, который увозил его навсегда, молодой таможенник с комсомольским значком просто сказал: «Ну что, евреи, уматываете в свой Израиль?..» Как бы от имени всех комсомольцев…

Но судьба так распорядилась, что он не попал в свой Израиль, а попал в город, где собаки ходили в манто. Кто знает свою судьбу? Первое время он даже не заметил, что перестал быть евреем, – его никто не называл Абрамом, не посылал в Палестину, не обвинял в сионизме, а во Францию пускали каждый день и без всяких характеристик. Человек наблюдательный сразу бы встревожился, но не таким был Файвел Шапиро, он просто радовался новой жизни. Если он даже радовался «той» жизни, в Союзе, вы можете себе представить, как он радовался жизни в городе, где бил самый высокий фонтан.

Но недаром говорят умные люди: «Когда ты подпрыгнешь от счастья, смотри, чтобы у тебя не выбили землю из-под ног». Файвел всегда подпрыгивал слишком высоко и никогда не смотрел под ноги. Да, вот какая особенность у моего дедушки!

В этот город мы прибыли всей семьей. Нас приняли хорошо – правительство дало пенсию, оплачивало страховку и квартиру, половина окон которой выходила во Францию, другая – на Швейцарию, а с крыши в ясную погоду можно было увидеть и Италию. Файвел Шапиро часто сидел в кресле и смотрел то на озеро, то на реку, то на фонтан, то на холмы, то на Швейцарию, то на Францию. Иногда он поднимался на крышу и смотрел на Италию и Альпы и думал, как вокруг спокойно и величественно, и только бы с гор не спустился Суворов…

Дедушка был очень благодарен местным властям и даже собирался, как только выучит язык, написать благодарственное письмо в газету.

Не забыли его и местные евреи. Через некоторое время они пригласили его вступить в еврейскую общину и прислали счет…

Надо заметить, что местные евреи были богатыми, не было здесь бедных евреев – что вы хотите от города, где синагога в Швейцарии, а кладбище во Франции. Поэтому они, естественно, подумали, что и Файвел Шапиро богат, раз живет в этом городе. Это было логично, и Шапиро, конечно же, мог оплатить взнос и вступить в общину – это было очень почетно, община была одной из древнейших в Европе – но для этого вся его семья должна была бы попоститься два месяца. Нет, они могли бы попоститься, не в этом дело, но кто бы тогда вступил в древнейшую общину?.. И Шапиро решил попросить отсрочки до того, как дети пойдут работать и они все станут богатыми…

Вскоре местные евреи пригласили его в синагогу и усадили на почетное место. Синагога была маленькой и уютной, в тени платанов, в самом центре города. Горели свечи, пел хазан, и на сердце Файвела было светло. Раввин время от времени благодарил правительство, а затем обращался к Богу. Причем, к правительству он обращался по-французски и на иврите, а к Богу на иврите. Можно было предположить, что правительство знает больше языков, чем Бог…

Наконец, зажегся яркий свет, вынесли свитки, и Файвела Шапиро пригласили к Торе. Шапиро был взволнован – к Торе всегда приглашали самых уважаемых людей – он знал это с детства, и, кроме того, последний раз он читал на иврите шестьдесят лет назад, при свете керосиновой лампы в своем далеком местечке. Он хотел сообщить об этом и извиниться, как заметил, что перед ним лежит великая Книга книг. Хазн прекратил петь, великий раввин – восхвалять правительство и Бога, и вся синагога замерла в ожидании дедушкиного чтения. Дедушка долго смотрел на Тору и вдруг спросил: Что это?

- Тора, - сказал великий раввин.

Дедушка, видимо, был крайне взволнован, иначе бы он никогда не позволил себе то, что позволил, да еще и с великим!

- Разве это Тора? – удивился он, - вы когда-нибудь видели Тору?

Великий раввин вздрогнул. За всю жизнь ему никто не осмелился задать такого вопроса. Даже антисемиты. Он видел тысячи Тор! Он видел Тору иерусалимского храма, Тору, найденную в пещере у Мертвого моря и на развалинах Вавилона, Торы Толедо и Остии, Константинополя и Александрии, и даже Тору, которую, как утверждали, читал сам царь Соломон. Но на всякий случай он подошел, чтобы удостовериться, что перед ним лежала Тора.

- Это Тора, - спокойно сказал он.

- Не буду спорить, - ответил дедушка, - но у нас, в Мястковке, была совершенно иная…

- Я видел тысячи Тор, - начал великий раввин патетическим голосом, - я видел Тору иерусалимского храма, я видел Тору Толедо и Вавилона, я видел Тору Константинополя и…

- А мястковскую вы видели? – неожиданно спросил дедушка.

Вопрос попал в точку – великий раввин не видел мястковской Торы. Он глубоко задумался.

- Мястковкес, Мястковкес, - как бы что-то вспоминая, повторял он,- ну, как же, как же, Греция, северный Пелопонес…

- Нет, - поправил дедушка, - Южная Украина, Винницкая область, Крыжопольский район…

Великий раввин никогда не бывал в Крыжопольском районе, а если честно, то и в Винницкой области, поэтому он сказал:

- Ваша Тора, мсье Шапиро, была, наверно, напечатана в ЦК партии, а?

- Не думаю, - возразил дедушка, - это было еще до революции, и весь ЦК жил тогда в Швейцарии…

Великий раввин посмотрел на небо – скоро уже должна была взойти луна, а служба никак не начиналась.

- Мсье Шапиро, - сказал он, - у нас, к сожалению, нет мястковской Торы, - вы не могли бы нам почитать эту?

- С удовольствием, - сказал дедушка, - но как, я же не читаю по-французски…

Голова великого раввина была белой, но она стала еще белее.

- Мсье Шапиро, - тихо произнес он, - все Торы написаны на древнееврейском, даже в Египте, даже в Иране, даже в Крыжопольском районе Винницкой области.

- Великий раввин, - сказал дедушка, - я это прекрасно знаю, но…

- А чего вы не знаете, - перебил его великий раввин, - чего?

- Иврита, - пояснил дедушка, - вернее знал, но забыл. Революция освободила нас не только от царя и оков, но также и от иврита. Мы читали совсем иные книги, а эту я не держал в руках с одиннадцати лет, или с двенадцати, нет, с одиннадцати… Минуточку, сколько лет советской власти?

Наступила тишина – синагога, видимо, была не подготовлена к такому вопросу.

- Лет двадцать шесть, - неуверенно сказал хазан, - а что?

- Какие двадцать шесть, - возмутился еврей, стоявший справа от дедушки, - когда в тридцать девятом они уже захватили Бессарабию! Была уже тогда советская власть или нет, я вас спрашиваю?!

- То есть, - начал хазан, - вы хотите сказать, что ей сорок два года? - Минимум, минимум!

- Евреи, - сказал великий раввин и поднял руки, - евреи! Мы все помним, когда был разрушен Первый Храм, когда был разрушен Второй Храм и когда пала Моссада! И все мы знаем, когда пришла эта власть – в 5678 году!

Теперь пришел черед удивляться дедушке. У него в голове почему-то сидела совершенно другая дата. Но от волнения, от жары, от полемики с самым великим раввином он, как видно, потерял ориентировку.

- До Рождества Христова, - осторожно поинтересовался он, - или после?

В синагоге наступила гробовая тишина – имя Христа здесь было произнесено впервые со дня ее заложения бежавшими из Испании евреями в шестнадцатом веке.

Видимо, из-за большого уважения к советским евреям – узникам совести и отказникам – дедушку из синагоги не выгнали…

- По еврейскому календарю, - строго сказал раввин, - 7 ноября 1917 года по-вашему. А зачем вам это надо, мсье Шапиро?

- Значит, правильно, - сказал дедушка, - таки с одиннадцати. 1980 отнять 1917 получается 63, а мне почти 74. Боже мой, я не видел этой книги с 7-го ноября …Разве удивительно, что я забыл наш язык?

- Ничего не понимаю, - сказал хазан, который думал, что революция произошла 26 лет назад, - какая связь, почему вы не читали великой книги?

- Уважаемый хазан, - начал дедушка, - меня дважды исключали из партии и трижды выгоняли с работы. И это – без Библии! Вы представляете, что было бы, если бы я ее читал?

- Ничего, - сказал хазан, - вот тогда бы ничего и не было. Все то и случилось, потому что вы не читали великую книгу!..

Дедущка стал тактично объяснять хазну, что тот не совсем тонко знает некоторые особенности жизни в Советском Союзе, на что тот категорически возражал.

- Вы мне будете говорить про Россию, - шумел он, - я изучал ее в трех университетах!..

Впервые за долгие годы в такой день и в такой час синагога не слушала слов Торы, а с интересом следила за острой политической дискуссией между уважаемым хазном и дедушкой.

Спор шел долго. Когда у хазна не было доказательств, он начинал петь. К чести дедушки, надо сказать, что он ни разу не запел. Когда хазн затянул в очередной раз, великий раввин не выдержал.

- Мы не на форуме, - сдержанно сказал он, - и не в Кнессете. У нас не итальянский Парламент – мы не можем дискутировать по двенадцать часов. Солнце село, вот-вот появится луна, а мы еще не начали главы. …Мсье Шапиро, вы будете читать Тору или нет?

Дедушка подошел к Торе и склонился над ней. Он разглядывал давно забытые буквы, так похожие на ноты, бережно трогал страницы священной книги, гладил их и молчал. Синагога ждала. Луна поднималась. Дедушка срывал субботнюю службу…

И вдруг он услышал свой голос. Сильный и уверенный. И звонкий – как в детстве. Он читал! Он читал Тору. Он вновь попал в родной дом, в знакомые запахи, в пыль от муки, в папину бороду, он шел с ним в синагогу, по росе, босиком, через леваду, и солнце грело его худые плечики…

Дедушка читал прекрасно. Так мог бы читать Тору гениальный Сальвини, или Михоэлс, или еще кто-то из великих трагиков. Дедушка кончил. На глазах у евреев были слезы. На небе взошла луна.

На следующий день, то ли после успешного дедушкиного выступления, то ли еще почему-то, но наш телефон звонил беспрестанно – местные евреи наперебой приглашали нас на первый сейдер. Хотя наша семья была и многочисленной, но, даже разделившись, мы не смогли бы удовлетворить все просьбы. Вечером, на семейном совете, было единогласно решено пойти к крупной фигуре общины Жан-Жаку де Кацнельсону. Де Кацнельсон был борцом. Он боролся за создание государства Израиль, куда вот уже 34 года как собирался переехать, за американских негров и иранских курдов, за чистоту окружающей среды и за полное безоговорочное разоружение, боролся с шумом, с голодом и со злоупотреблениями в психиатрии. Последние десять лет он полностью отдавал себя борьбе за права советских евреев. И трудно даже представить, когда он находил время для шести магазинов ковров ручной работы, которыми он владел, для маленького заводика по шлифовке алмазов, отеля для собак на двести мест и крошечного островка где-то в океане. Он, видимо, был незаурядный человек. Мы долго думали, что же подарить такому человеку, и единодушно решили – самовар. Наш самовар был легендарный. Доставать мы его начали за год до отъезда, а достали за день до отлета. Дело в том, что все отъезжающие евреи везли с собой самовары, и советская промышленность просто не справлялась с неожиданно возникшим спросом. Это было неудивительно, если учесть, что она не справлялась и с тем, на что вообще спроса не было. В стране легче было найти вундеркинда, чем самовар. Поэтому все выпускающиеся самовары предназначались только для больших людей – секретарей обкомов и горкомов, народных депутатов, ответственных работников министерств и ведомств, крупных военачальников – но никак не евреев.

Совершенно необъяснимо, но все самовары оказывались именно в их руках, чем было поставлено под угрозу чаепитие на Руси, практиковавшееся с пятнадцатого века.

Наш самовар предназначался командующему флотом, одному вице-адмиралу. Он обожал пить чай с бубликами. Особенно после маневров. И если б наш вице-адмирал неожиданно не отправился во главе эскадры с дружественным визитом в Сирию – нам бы не видать самовара, как своих ушей.

Мало того, что мы его достали – надо было его вывезти. Самовары из страны выпускали тоже нелегко, как и евреев, хотя и без визы. То есть вызова от его прямого родственника в Израиле не требовалось. На таможне наш самовар чуть не отобрали, как редчайшую художественную ценность и всенародное достояние, хотя он был изготовлен на военном заводе из отходов производства. Затем в Риме мы чуть не продали его одному итальянцу, который почему-то хотел пить из него ликер «Амаретто ди Сароно» и давал большие деньги. Бабушка категорически запретила продавать самовар, и мы тогда не поняли, почему…

И, наконец, уже здесь, когда у нас еще не было чайника, дедушка решил осуществить свою заветную мечту и однажды, когда никого не было дома, распаковал самовар, поставил на стол и уже было собрался налить туда воду, но тут вошла бабушка. Она всегда появлялась в самые критические минуты.

- Почему? – спросил дедушка, - самовар у нас два года и два года я мечтаю из него попить чай. Почему?

- Ты не вице-адмирал, - просто сказала бабушка и подогрела дедушке чай в трехлитровой кастрюле. Она, видимо, чувствовала высокое предназначение самовара…

Последние дни перед Пасхой мы только и представляли себе, как де Кацнельсон будет из него потягивать кипяточек и бороться за советских евреев. Нам почему-то казалось, что крепкий чай прибавит ему сил и решимости.

Наступил сейдер, и мы все, во главе с самоваром, двинулись к дому Жан-Жака. Двери нам открыл пожилой господин – высокий, прямой, с гладкими белыми волосами, римским носом и ясным взором – именно таким мы себе представляли де Кацнельсона. И тут же вручили ему пасхальный подарок. Де Кацнельсон отказывался. Мы настаивали. Он отказывался. Когда же, наконец, с большим трудом мы всучили ему самовар, выяснилось, что это совсем не де Кацнельсон, а Д`Акоста, португалец, помогающий по хозяйству в доме Жан-Жака. Мы вежливо отобрали самовар у Д`Акоста и стали ждать де Кацнельсона. Растворились двери и он появился из комнаты, полной шума, гостей и вкусных запахов – быстрый, легкий, изящный, с греческим носом – настоящий борец. Именно таким мы его и представляли. Но самовар, на всякий случай, отдавать не торопились.

- Простите, как ваша фамилия? – спросил дедушка.

Но де Кацнельсон не отвечал. Он смотрел на нас затуманенными, полными слез глазами и молчал. А потом вдруг начал обнимать, приговаривая: - Именно такими я вас и представлял, именно такими!..

Но дедушка был на страже.

- Секундочку, - настаивал он, - ваша фамилия?

- Де Кацнельсон, - сказал де Кацнельсон, - да, да, я тот самый де Кацнельсон, который вас спас!

Наступила пауза.

- Нас?! – удивленно спросил дедушка.

- Вас, вас, - умиленно протянул он.

Мы обалдели. Мы слышали, что Жан-Жак борется и спасает, но не знали, что нас. Умри мы секунду назад, так бы никогда и не узнали. Дедушка хотел сказать, что никто нас не спасал, что мы выехали сами по вызову дедушкиной сестры Хаси Блюм, которой у него не было, но которая, тем не менее, проживала в государстве Израиль, но бабушка так его ущипнула, что у дедушки отнялся язык.

- Тебе жалко, - сказала она, - спас, так спас. Молчи!

Но дедушка вдруг принялся благодарить за спасение, и Жан Жак, довольный и сияющий, пошел представлять нас гостям. Он гордо водил нас от одной группы к другой, и все гости в один голос говорили, какую удивительную и замечательную семью спас мсье де Кацнельсон. Дедушка повсюду ходил с самоваром, который мешал ему как следует знакомиться с гостями, перекладывал его из руки в руку, крутил, вертел, не зная, куда деть и, наконец, осторожно раздвинул пасхальные блюда, взгромоздил его на центр стола.

Шум смолк. Это был единственный пасхальный стол, где посредине красовался русский самовар. Не дай Бог, если б это увидел великий раввин. Или вице-адмирал. Он бы утонул вместе со своим флотом, так и не доплыв до Сирии. К счастью, бабушка так ловко убрала самовар, что половина гостей потом не могла вспомнить, где он точно стоял. Наконец, всех пригласили к столу. Это было вовремя, так как мы все здорово проголодались. Мы взяли вилки, и тут де Кацнельсон запел. Пел он долго. Затем запел его сын. Дочь. Внуки. У них была большая дружная семья, как у нас. Только мы не умели петь. Пели все, кроме Д`Акосты, который не знал языка и поэтому слегка пританцовывал. Где-то минут через сорок пение кончилось, и все начали кушать. Мы ели из серебряной посуды, пили вино «Манишевич» и вспоминали Моисея, который вывел нас из Египта много лет назад.

Как оказалось, де Кацнельсон был из очень древнего рода. Один из его предков шел по пустыне по правую руку от Моисея и вроде даже держал его посох. Как утверждал де Кацнельсон, Моисей очень любил его предка и хотел взять его с собой на гору Синай для получения заповедей, но почему-то не взял.

Затем началось время традиционных вопросов, которые задают детям за пасхальным столом.

Де Кацнельсон встал, поправил кипу и, окинув детей хитрым взлядом, спросил:

- Киндер, - спросил Жан Жак, - почему Моисей вел евреев через пустыню?..

Бедные дети не успели и подумать, как младший член нашего семейства, то ли от выпитого «Манишевича», то ли под воздействием хора де Кацнельсонов, выпалил:

- Моисей вел евреев через пустыню, - громко сказал младший член, - потому что ему стыдно было с ними идти по улице…

Дедушка стал бледный, как серебро, а бабушка белой, как пасхальная скатерть. Мы поняли, что нас выгонят не только с сейдера, но, может быть, и из города, где позвякивает первый в Европе трамвай.

Мы молчали в ожидании изгнания.

- Переведите, - улыбаясь попросил Жан Жак, - что же, интересно, ответил ваш дорогой внук?

Вся наша семья облегченно вздохнула. Какое счастье, что Бог когда-то перемешал языки. Видимо, он предвидел такие моменты.

Де Кацнельсоны все вместе знали тринадцать языков, но русского они не знали!

Видимо, от шока бабушка заговорила на иврите.

- Он сказал, - переводила она, - что Моисей вел евреев по пустыне, так как просто не было других дорог – ни наземных, ни воздушных, ни морских. Даже евреи тогда еще ничего не придумали.

Гости вежливо засмеялись, и бабушка, чтобы окончательно замять тему, неожиданно для присутствующих и для самой себя вновь водрузила самовар на стол! Второе водружение самовара паники уже не вызвало. После кратковременной тишины де Кацнельсон просто спросил:

- Простите, он кошерный?

Мы не были уверены в кошерности самовара, предназначавшегося вице-адмиралу.

- Я не знаю, - ответила бабушка, - но покупают одни евреи…

После долгих раздумий было решено самовар на столе оставить, но чай из него не пить, на всякий случай…

За исключением двух эпизодов с самоваром и инцидента с евреями, которых вели через пустыню, можно было считать, что наш первый сейдер на свободной земле прошел удачно.

Текли за днями дни. Все учили язык, пили соки, писали письма, привыкали к свободе и искали работу.

Первому работу предложили дедушкиному сыну Ефиму. И это было вполне естественно – он был известный писатель, лауреат пяти премий, и обеспечить его работой было делом чести города и общины. Поэтому ему и предложили рекламировать кастрюли. Дело было уважаемым, так как кастрюли были не простыми – они варили без воды и все, что попало! Но несмотря на это, дедушкин сын почему-то отказался. Тогда ему предложили рекламировать сковородки, которые жарили без масла и тоже все, что попало. И он снова отказался. То ли он был гордый, то ли еще что, но ни с кастрюлями, ни со сковородками он не хотел иметь дела. Он вообще не любил кухню. Он любил литературу! Кто ищет, тот, как известно, всегда найдет. Месяца через четыре ему нашли великолепную работу в смежной с литературой области – в искусстве, а именно в живописи, а если хотите конкретнее – охранять картины в местном музее изящных искусств!

Осмотрев музей, дедушкин сын не понял, почему эти картины надо вообще охранять, но пособие кончалось, и он никому об этом не сказал, чтобы не потерять работу.

То, что не удалось Ефиму, удалось его жене, дедушкиной невестке. Хотя она не была никакой писательницей, а всего лишь искусствоведом, ей повезло – она занималась литературой!

И напрямую – она ее продавала, в книжном магазине, в самом центре, почти у фонтана. Ах, удивительная это штука – эмиграция, где писатель вынужден заниматься живописью, а искусствовед – литературой!

Итак, дети занимались искусством, бабушка готовила царские обеды, а дедушка регулярно переходил границу. Обычный переход границы его не удовлетворял. Дедушка любил острые ощущения. Поэтому он специально забывал паспорт дома, чтобы переходить границу нелегально.

Иногда они читали русские газеты, приходившие из далекого Нью-Йорка с трех-четырехмесячным опозданием.

Так, о бойкоте Олимпиады они узнавали, когда она уже была в полном разгаре; о предстоящей победе Картера, когда уже был избран Рейган; о росте популярности Герека, когда его исключили из партии; о прогнозах на лето, когда уже прошла осень; а как-то, когда шах умер и его торжественно похоронили, бабушка сообщила, что шаху лучше. Таким образом, они всегда были в курсе последних событий…

И вот однажды, в июльский полдень, в одной из этих газет бабушка прочитала, что Германия выплачивает евреям, жертвам нацизма, компенсацию. Дедушка был евреем. И дедушка был постоянной жертвой. Он был жертвой нацизма, сталинизма, гитлеризма, фашизма, коммунизма, антисемитизма и геноцида! И, конечно же, если бы все платили компенсацию, он стал бы миллионером, побогаче самого де Кацнельсона с его островком, где-то в океане. Но пока платила только Германия, причем Западная, поскольку Восточная к нацизму и делу уничтожения евреев, видимо, никакого отношения не имела. И бабушка, в ожидании, когда начнут платить все другие, решила написать в Западную.

- Все-таки это очень порядочно с их стороны, - сказала она, - очень…

И дедушка взревел.

- Деньги за такое?! – кричал он, - какая низость! От этого откупиться нельзя! Это нельзя измерить! Не хватит и всего золота мира!..

Все несколько настороженно слушали дедушкино гневное выступление. А особенно внимательно – бабушка.

- Неужели найдется хоть один, - продолжал шуметь дедушка, - кто напишет?! Неужели сыщется такой, кто попросит?!

- Ты! – сказала бабушка.

Наступила грозовая тишина.

- Я? – переспросил дедушка.

- Ты! – повторила она.

- Никогда, - после небольшой паузы произнес он, - и ни за что!

Бабушка пожала плечами.

- Ты был в концлагере, - сказала она, - ты потерял 25 килограмм, ты потерял там палец, тебя чуть не расстреляли – пиши!

Но дедушка писать не хотел.

- Мне от них ничего не надо, - шумел он, - ничего! От немцев я не возьму ничего!

- Мишуге, - говорила бабушка, - успокойся. Это уже другие немцы. Это уже не те. Те давно ин дер ерд! Это хорошие!

Но дедушка не хотел и от хороших.

- Килограммы я уже вернул сам, а палец мне все равно не вернут! - А пять тысяч? – спрашивала бабушка.

Такой была максимальная сумма компенсации, указанная в газете.

- Ты хочешь им оставить пять тысяч марок?!

- Плевать, - говорил дедушка, - машина стоит десять, а мой палец пять?!!

- Короче, - сказала бабушка, - бери свою палку и переходи границу!

И она сообщила в Германию дедушкино имя, фамилию и адрес. В ответственные моменты бабушка брала командование на себя.

Вскоре пришел ответ. Немцы вежливо сообщали, что получили письмо и просили заполнить анкету, которую прилагали. Анкета напоминала советскую – в ней было восемьдесят шесть вопросов, к тому же на все надо было отвечать по-немецки. Мы заполняли анкету месяц, но на четыре вопроса ответить так и не смогли. Затем несколько дней вся семья уговаривала дедушку ее подписать и, наконец, анкета была отправлена. Мы стали ждать пять тысяч. Но пришло еще одно письмо – надо было детально рассказать, как дедушку преследовали нацисты, как его мучили, где и когда…

Дедушка все это помнил. Но скажите, кому хочется такое вспоминать, да еще в прекрасном городе, окруженном горами? Ни черта дедушка не хотел вспоминать! Он порвал письмо и ушел во Францию. Он шел по проселочной дороге и стучал палкой и смотрел на горы. Горные вершины успокаивали его. На лугу паслись коровы, росла кукуруза и коршун парил в высоком летнем небе. В придорожном кафе он заказал «Божоле». Он вытянул ноги, потягивал молодое вино и смотрел на солнечный пейзаж Савойи…

…И вдруг запахло хвоей. И смолой. Где-то в Прибалтике, ранним утром он шел посреди молодых сосен. Пели птицы, и его вели на расстрел. Когда-то вели на расстрел его отца, а теперь вот его – все повторяется. Отца водили даже четыре раза. И он выжил.

«- Может быть, и меня пронесет, - думал дедушка, - разве счастье не передается по наследству?» Пахло хвоей и смолой, и ветер доносил шум волн. Ему было тридцать пять – всего пол-жизни. Он мог, по крайней мере, прожить еще столько же. И иметь не одного сына, а двух или четырех. И мог бы гладить внуков…

Они вышли на пустынный пляж, и дедушку поставили спиной к морю. Его отца всегда ставили к дубу и, как он рассказывал, именно дуб ему помог.

«- Может, мне поможет море», - подумал дедушка. Но море бушевало, и только брызги волн долетали до него.

Сзади кричали чайки, перед ним были дюны, молодой лес и немец с ружьем…

- Еще стаканчик? - спросил хозяин.

- Нет, нет, - сказал дедушка, - довольно.

Он расплатился и побрел к границе. Он застал бабушку дома. Она сидела и описывала все, как было. Она писала, и крупные слезы катились из ее глаз. Она все помнила, наша бабушка.

- Не надо, - сказал дедушка, - я тебя прошу. Брось все это. Пусть они подавятся своими деньгами, прошу тебя…

Но бабушка не соглашалась, а дедушка никогда не мог на нее кричать.

Она все помнила до мелочей. Она только забыла, где дедушку кусала немецкая овчарка – в советском лагере или в немецком.

- Я знаю? – сказал он, - и там, и там были немецкие овчарки. Почему ты не хочешь оставить это?

Бабушка не объяснила, почему. Главнокомандующие никогда не объясняют. В тот же вечер детальный рассказ ушел в Германию.

Мы опять стали ждать пять тысяч. Но вновь пришло письмо. В письме были три строчки: «Уважаемый герр Шапиро! Для получения компенсации необходимо представить справку, что Вы – еврей. Искренне Ваш, герр Фукс».

Дедушка долго и скрупулезно изучал письмо.

- Странно, - наконец проговорил он, - сорок лет назад они не требовали никакой справки. А сейчас – нате! Странно… Или, может быть, тогда я был похож на еврея, а теперь нет? Может, я сейчас типичный швед или голландец?.. Кто его знает?

- По-моему, - сказала бабушка, - для удивления нет никаких оснований. Компенсацию хотят получить все – русские, поляки, узбеки. А выплачивают немцы только евреям. Откуда они знают, что ты еврей? Вполне справедливо, что они требуют доказательств.

- А как это доказывают? - спросил дедушка.

Ему приходилось заниматься многим, но не этим. Зачем ему было доказывать то, что и так все знали.

Бабушка задумалась. Она тоже никогда не занималась этим вопросом.

- Позвони в общину, - наконец сказала она, - я думаю, там знают.

- Хорошо, - сказал дедушка, - позвоним.

- Сейчас, - твердо сказала бабушка, - держи. И протянула трубку.

- А что, завтра уже будет поздно? Завтра я перестану быть евреем?

Но бабушка уже набрала номер.

- Алло! – услышал он в трубке.

- Послушайте, - начал дедушка, - мне нужна справка, что я еврей.

- С кем я говорю? – вежливо спросила трубка.

- С евреем Шапиро, - ответил дедушка. Никогда раньше он так не представлялся.

- Вам следует обратиться к великому раввину, - спокойно сказала трубка.

- По такому мелкому вопросу к великому раввину? – удивился дедушка.

- Для великого раввина, - объяснила трубка, - нет мелких вопросов.

- Тогда не могли бы вы ему передать трубочку?..

Великий раввин принял дедушку в тот же вечер.

Он усадил его в глубокое, обитое атласом кресло, налил сладкого израильского ликера и, периодически поглаживая бороду, молча слушал.

Наконец дедушка кончил. Великий раввин по-отцовски смотрел на него.

- Кто может сомневаться, что вы еврей?! – сказал он, - кто?! Опишите всю вашу жизнь, кто были ваши родители, проходили ли бар-мицве, делали ли хупу, в общем, все, связанное с еврейством, пусть это подпишут два свидетеля – и вы тут же получите справку.

- А разве так не видно? – удивился дедушка.

- Как-это не видно?! – воскликнул великий раввин, - вылитый!

- Так в чем же дело?

- Майн таере, я видел столько вылитых евреев, которые были армянами, русскими, немцами, что вы по сравнению с ними – чистый гой!

- Странно, - развел руками дедушка, - в России каждый знал, что я еврей, а здесь великий раввин не видит.

- Майн таере, в России все знают, что вы построили самое передовое общество, - великий раввин улыбнулся.

- А то, что меня зовут Файвел Шапиро, это вам ни о чем не говорит?

- Увы, только о том, что вас зовут Файвел Шапиро… Простите, но я знавал еврея Тасиро Кугатаву и норвежца Моше Кагана. Кстати, вы знаете мою фамилию?

- Нет.

- Петефи! – произнес раввин, - Шандор Петефи!

Дедушка привстал:

- Вы не е…?

- Нет, нет. Я не венгр, не великий поэт – я еврей. Вы видите, что фамилия может только спрятать…

Дедушка несколько растерялся.

- Секундочку, - сказал он, - а то, что я совсем недавно, перед всей синагогой читал Тору?!

Великий раввин не спеша долил дедушке ликеру.

- Я не хотел бы вам напоминать, - печально произнес он, - но вы не узнали, что это – Тора!

Наступила долгая пауза. Файвел Шапиро и Шандор Петефи молча потягивали ликер...

Дедушка думал над доказательствами. У него был козырь. Причем, совершенно бесспорный. И если на то пошло, он мог сейчас же, без единого слова, показать Шандору Петефи, кто он! Но перед лицом великого раввина дедушка не мог позволить себе этого.

- И не надо этого делать, - вдруг посоветовал он, - «это» не может служить доказательством. Бриз, майн таере, - не доказательство!

Как он проник в дедушкины мысли – сказать трудно. Видимо, он действительно был мудрым.

Дедушка побледнел – у него выбивали последний козырь.

- Как, - вскричал он, - и это не доказательство?! - Увы, - пожал плечами раввин, - мир знает обрезанных китайцев, малайцев, узбеков, американцев, я уже не говорю об арабах, обрезанных поголовно.

Дедушка растерялся.

- Так что же, я не еврей? – спросил он.

- Я этого не говорил, - ответил великий раввин, - вы – вылитый еврей! Но это надо доказать…

- Как?! – дедушка вскочил и замахал руками, - как?! Бриз – нет! Фамилия – нет! Тора – нет! Что да?

- Свидетели, - мудро произнес раввин, - два свидетеля.

- Свидетели чего?

- Вашего рождения.

- Поймите, - начал дедушка, - мне скоро семьдесят пять. Сколько, по-вашему, должно быть свидетелям? Я ж не с Кавказа. У нас нет долгожителей.

- Майн таере, - проговорил раввин, - я вообще с равнины, а мне скоро девяносто.

- Хорошо, - согласился дедушка, - хорошо.

Предположим, они долгожители. …Но вы забываете, где жили эти долгожители! Их сто раз могли убить и зарезать – петлюровцы, сталинцы, я знаю кто?!

- Так что, - удивился великий раввин, - никто на свете не знает, что вы еврей?

- Все знают, - твердо сказал дедушка, - Все! Жена, дети, внуки, весь Советский Союз!

- Оставьте Советский Союз в покое, - посоветовал раввин, - а ваши жена, дети и внуки – не свидетели.

- Почему?

- Они могут быть с вами в сговоре, с целью выдать вас за еврея. - А разве я не еврей?

- Кто вам сказал, - удивился великий раввин, - но найдите людей, которые это знают.

- Хорошо, - согласился дедушка, - я найду, я принесу вам тысячу подписей, тысячу!

- Две, - тихо произнес раввин, - только две.

Поиски свидетелей начались со следующего утра.

Первым, кому позвонил дедушка, был мсье Шварц, хазан, с которым дедушка вел политическую дискуссию у Торы. Хазан несказанно обрадовался.

- Вы правы, - радостно сказал он, - я заглянул в энциклопедию – революция была таки в 1917 году!

- Я не поэтому звоню, - начал дедушка, и объяснил почему.

Хазан долго молчал. Наконец, он протянул:

- П …Понимаете, …я ведь сам …еврей.

- Я знаю, - сознался дедушка.

- Ну, и ничего такого не чувствуете?

- Н-ет…

- Еврей дает справку еврею, что он еврей! Вам это не кажется подозрительным?

- Ничуть. Мне тоже. Но все-таки не стоит подливать масла в огонь. Не стоит…

В сложившейся международной обстановке при желании в этом можно увидеть заговор сионистов. Вы согласны?

- Я не согласен, - сказал дедушка.

- И я, - продолжал хазан, - но не будем подливать масла в огонь, не будем лить воду на мельницу антисемитов!

Рекомендую вам взять справку у человека другого вероисповедания, скажем, у буддиста…

- Та-ак, - констатировала бабушка, - одного свидетеля мы уже потеряли!

А здесь не так много евреев, чтобы ими разбрасываться…

- А может, он прав, - ответил дедушка, - возможно, это действительно, «подливать масла в огонь»…

- Тебе уже задурили голову, ты уже заговорил советскими лозунгами.

Еще несколько звонков, и ты станешь антисемитом! Он же просто хотел от тебя отделаться, ты не понимаешь?

Файвел, сколько раз я тебя учила – будь настойчивым и не спеши соглашаться!

И она набрала номер:

- Это Хабиб, мсье Хабиб, говори!

Дедушка даже не успел сориентироваться.

- Товарищ Хабиб, - выпалил он, взяв трубку, - это мсье Шапиро.

У бабушки перехватило дыхание.

- Ты сдурел, у него нефтепромыслы в Иране, какой он тебе товарищ?!

- Простите, мсье Хабиб, - исправился дедушка, - это товарищ Шапиро

Бабушка нажала на рычаг.

- Все, - проговорила она, - с Хабибом покончено навсегда!

- Я не виноват, - извинился дедушка, - привычка…

- Пойми, здесь мало евреев, если ты будешь употреблять марксистскую терминологию, мы не только не найдем свидетеля, но угодим в коммунисты! Ты хочешь стать коммунистом? Ты хочешь стать коммунистом в третий раз?

Дедушка не хотел. Поэтому следующий разговор он начал, как начинают светские беседы в салонах Лондона.

Он когда-то читал об этом книжку.

- Сэр Абрахам Леви? – спросил он. - Это сэр Файвел Шапиро. Не правда ли, сегодня хорошая погода?

- «Сэр» Абрахам Леви закашлялся – на улице шел проливной дождь! И потом, он страшно растерялся – его никогда еще не называли сэром и ни один сэр ему не звонил. И он никогда не вел светских бесед. Поэтому ему и было тяжело. Он даже не читал книжек из жизни сэров.

- Удивительный день, - на всякий случай согласился он, - над всей страной безоблачное небо…

Наступил черед дедушки. Он откашлялся и спросил:

- Как вам нравятся эти коммунисты во Франции?

Пас был точный и быстрый – дедушка недаром прочел книгу. Сэр Леви надолго замолчал. Говорить о политике, да еще в светской беседе – это уже было чересчур. Он задумался и, наконец, тихо проговорил:

- Во всяком случае, курс доллара повышается, а?

Это он знал точно, и поэтому произнес более уверенно. Дедушка молчал.

- Не правда ли? – повторил сэр.

Дедушка почувствовал, что светскую беседу он сможет вести еще минут семь-восемь… И он напрямую спросил:

- А не кажется ли вам несколько странным поведение Англии в Общем Рынке?

Сэр Леви сдался. Он передал горячий привет английской королеве и принцу Чарльзу с принцессой Дианой и повесил трубку.

Победа была чистой, но свидетеля опять не было!

- Лорд Шапиро, - презрительно произнесла бабушка, - возьмите себя в руки! Вы станете посмешищем! Запомните, здесь вы не сэр, не пэр, не синьор, не магараджа, не дюк! Здесь вы мсье! И сейчас, мсье, мы звоним тоже мсье, мсье Кун.

Она трижды прорепетировала с дедушкой начало беседы. Но Кун не дал дедушке раскрыть рта.

- Мсье Шапиро, - радостно закричал он, - что же вы не звоните, я жду уже двадцать минут. Мне все рассказал мсье Шварц. Он, конечно, отличный хазан, у него редкий тенор, он стажировался в Милане и пел в Метрополитен-Опера, но какой же он еврей?!

Чтобы еврей не дал еврею справку, что он еврей! Вы такое слышали?! Чтобы еврей не помог еврею?! В этом же наша сила! Если б не это, мы б давно сгинули, пропали! Есть же понятия солидарность, выручка, взаимопомощь! Наконец, голос крови, который у некоторых, к сожалению, превратился в тенор! Я, конечно, понимаю, вы, ашкенази, никогда не захотите взять подпись у меня, сефарда, я понимаю и не обижаюсь, вы из России, я из Туниса, у нас разные исторические условия, так получилось, но вы с удовольствием возьмете у какого-нибудь ашкенази, среди которых так много замечательных людей. Чтобы еврей не помог еврею?

- Почему ты все время молчал, - спросила бабушка, когда дедушка положил трубку, - его нет дома?

- Он дома, - объяснил дедушка, - но он - сефард.

И они принялись искать ашкенази.

Старейший ашкенази жил на горе. Фуникулер к нему ходил три раза в день. Дедушка поднялся на втором. Дедушку предупреждали, что этот ашкенази – левый, причем давно, с девятнадцатого года, но ему было все равно – левый, правый, ему нужна была подпись.

Дом стоял в саду, утопая в диковинных цветах.

Сияло солнце, пели птицы и стрекотали кузнечики. Шверубович в жилетке сидел под портретом бородатого улыбающегося человека, до боли знакомого дедушке. Ему не пришлось долго напрягать память, чтобы узнать в этом бородатом Теодора Герцля.

- Шолом, - поздоровался дедушка.

- Здравствуйте, товарищ, - произнес старейший ашкенази, быстро вставая, и дедушка понял, что все уже знают об его оплошности.-Дагно из Госсии? – продолжал Шверубович, слегка картавя.

- Скоро год, - ответил дедушка.

- Как настгоение нагодных масс? – Шверубович заложил руки в жилетку и низко склонился над дедушкой.

Почему-то эта поза была очень знакома дедушке.

- Неважное, - ответил он, - недовольны. Кругом ложь, обман, мяса нет, с рыбою перебои…

- А в пговинции, - Шверубович склонился еще ниже, - что говорят гестяне?

Дедушка отшатнулся – перед ним было опять до боли знакомое лицо. Уже второе. …И не только лицо – весь облик! Жилетка, рыжая бородка клинышком, огромный лоб, лукавые глаза…

- М …молчат, - заикаясь, ответил дедушка, - б…безмолвствуют…

- Пгохо, - покачала головой Шверубович, - нехогошо!

Дедушку опять качнуло. Он никак не мог отделаться от навязчивой мысли.

- А могяки кгонштадского гагнизона, что думают они? – Шверубович лукаво прищурился.

Дедушка неожиданно почувствовал себя ходоком…

- К сожалению, не бывал, - выдавил он, - не пускают, военная база. Но, насколько знаю – тоже недовольны…

В глазах Шверубовича вспыхнул дьявольский огонь.

- Это все пгоститутка Тгоцкий! – закричал он, - все он! Он уже был пгоституткой в четыгнадцатом году, когда мы с ним пили пиво в этом же саду. Я сказал об этом Плеханову, но тот не хотел слушать. Он был увлечен. Нельзя делать геволюцию и одновгеменно бегать за женщинами! Вы согласны?

- Безусловно, - ответил дедушка.

- Это хогошо, хогошо. …Вы здесь на пгавах политэмигганта?

- Политбеженца, - поправил дедушка.

- Почему не возвгасились в Госсию в семнадцатом?

- Как, - удивился дедушка, - я там был! Я сюда прибыл только в прошлом году. Ситуация у нас довольно непростая и немецкие деньги немного б помогли бы.

- Немецкие деньги? – встрепенулся Шверубович, - это хогошо, это замечательно, батенька! Для цегей пагтии?

- Не совсем.

- Для огужия?

- Скорее продовольствия…

- Это хогошо! Как собигаетесь достовгять? Через Гегманию?

И дедушка понял, что старейший социал-демократ, старейший ашкенази – ленинец несколько выжил из ума.

- Морем, - ответил он, - в пломбированном вагоне.

- Остгоумно, - заливаясь, проговорил Шверубович, - чгезвычайно остгоумно, мы им покажем кузькину мать! – Он довольно потер руки, а затем серьезно спросил:

- На когда назначено воогуженное восстание?

- На четверг, - сказал дедушка.

- А не поздно?

- Почему?

- Смотрите, пгомедгение геволюции смегти подобно! Сегодня – гано, послезавтга – поздно, значит – завтга!

- Как, - удивился дедушка, - завтра же суббота, шабат, какое ж восстание? Евреи ж не могут!

Шверубович пристально посмотрел на дедушку.

- Так вы бундовец, батенька, - прокартавил он, - не-ет, нам с вами не по пути. Нам с националистами всех мастей не по пути. Мы пойдем другим путем! Пойдите-ка, батенька, отсюда вон!

Дедушка подхватил палку и с радостью двинулся к выходу. Уже в дверях его нагнал картавый писк старейшего ашкенази-ленинца:

- Пегетайте пгивет иудушке Тгоцкому!

- Передам, Владимир Ильич, - пообещал дедушка. С портрета ему подмигнул бородатый Герцль, оказавшийся Карлом Марксом

- …Час от часу не легче, - вздохнула бабушка, - то сефард, то тенор, то чокнутый ленинец. Тут есть нормальные люди?

- Де Кацнельсон, - просто сказал дедушка, - он нас спас один раз, пусть спасает другой…

«Спасение» было назначено на вечер, после захода солнца, и мы начали готовить дедушку к решающему сражению.

- Если хочешь получить справку, что ты еврей, - объясняла бабушка, - так будь похож на него на все сто процентов.

Мы принялись делать из дедушки стопроцентного еврея. Во-первых, мы повесили ему на шею огромный магендавид, сантиметров 60 в диаметре, который мерно бил дедушку по животу, затем натянули на голову огромную черную шляпу с большими полями, предварительно надев под нее ермолку, в правую руку всучили библию, в спешке найденную сыном, а в левую – шестой том всемирной еврейской энциклопедии, также доставленный им.

- А куда ж я возьму палочку? – робко поинтересовался дедушка.

- Обойдешься без палки, - отрезала бабушка, - палка не доказательство твоего еврейского происхождения!

После этого она прикрепила на лацкан дедушкиного пиджака желтую звезду Давида.

- Позор! – вскричал дедушка, - мы же не в гетто! Ты ведешь себя так, как нацист!

Бабушка беспрекословно сняла звезду, но приказала дедушке картавить.

- Скажи кукуруза! – приказала она.

- Кукуруза, - повиновался дедушка.

Это была катастрофа – он не картавил ни на одну букву.

- Где у тебя язык, - пристыдила бабушка, - к нёбу, к нёбу! Кукугуза, кукугуза! Повтори…

К вечеру, совместными усилиями, мы добились правильного произношения слова «кукуруза» и, сунув дедушке мацу, которую он должен был периодически пожевывать, отправили к Жан Жаку.

Де Кацнельсон заканчивал молитву. Ожидая его, дедушка скромно пожевывал мацу. Наконец, де Кацнельсон кончил, сложил талэс и пригласил дедушку в кабинет.

- Здравствуйте, здравствуйте, - проговорил он, - как поживаете?

Дедушка очень волновался. Он подумал, что если потеряет и этого свидетеля, то уж больше нигде и никогда не найдет.

- Вас привело что-либо серьезное? – спросил Де Кацнельсон.

- Да, - ответил дедушка.

- Что же?

- Кукугуза! – сказал он.

- Простите, - переспросил де Кацнельсон, - не понял.

- Кукугуза, - повторил дедушка, - кукугуза!

Судя по всему, де Кацнельсон опять не понял, хотя дедушка прокартавил это слово идеально. Даже дома у него так не получалось.

- Мне кажется, - вдруг сухо сказал де Кацнельсон, - что месяц назад вы не картавили?

- Пгавильно, - подтвердил дедушка, - не кагтавил.

- Зачем же вы это делаете сейчас?

- Я – евгей! Пгавда?..

- Перестаньте картавить! Бросьте эти антисемитские штучки! И прекратите жевать мацу! У нас же не Пасха!

- Настоящий еврей, - заметил дедушка, - ест мацу и не в Пасху. И он протянул де Кацнельсону Библию.

- Вот, читаю, не расстаюсь, можно сказать – настольная книга…

Де Кацнельсон долго и внимательно листал дедушкину настольную книгу, крутил, вертел, переворачивал и, наконец, спросил:

- Вы что, армянин?

Дедушка был подготовлен ко всему, но такого вопроса он не ожидал.

- Почему? – удивился он.

- А потому, что это никакая не Библия, а «Давид Сосунский» на армянском языке!..

У дедушки потемнело в глазах.

- Странно, - выдавил он, - очень странно, поскольку я, как всякий еврей, не отрываюсь от Библии, впрочем, как и от еврейской энциклопедии. Вот, например, шестой том…

Де Кацнельсон надел очки. Шестой том оказался кораном…

Поверх очков Жан-Жак подозрительно смотрел на дедушку…

- Мсье де Кацнельсон, - почти безнадежно начал он, - вы боретесь за судьбы советских евреев, почему вы не хотите бороться за меня?

- Во-первых, - отрезал де Кацнельсон, - вы уже не советский. А, во-вторых, вы еще не еврей…

И дедушка догадался, что основного свидетеля он потерял.

- Может, хотите мацы? – с надеждой спросил он.

- Спасибо, - отрубил Жан Жак, - я сыт…

После потери де Кацнельсона в доме наступил небольшой траур, то есть бабушка не разговаривала с дедушкой, а заодно и со всеми нами. Она была возмущена его легкомысленным поведением и тем, как он разбазаривал евреев направо и налево, будто он жил в Израиле или в Нью-Йорке, а не в городе, где их кот наплакал.

Свидетелей почти не оставалось…

Был еще мсье Рацбаум, но, как поговаривали, он был антисемитом, во всяком случае, на его ткацкой фабрике работали одни арабы…

Мсье Шумахер не был антисемитом, но он не желал беседовать с евреями, живущими вне Израиля, а мсье Торт вообще презирал людей и имел дело только с лошадьми, причем чистых кровей. Оставался Хиршхорн. Он жил в старинном рыцарском замке, со всех сторон окруженным водой, и войти к нему можно было только по подвесному мосту 16-го века, поднимавшемуся и опускавшемуся на массивных цепях.

Идти к такому человеку пешком или ехать на трамвае – значит, было заранее обречь дело на провал. И дедушкин сын, известный писатель, предложил взять для такого случая машину напрокат, и не какую-нибудь, а Роллс-Ройс!

- Пять тысяч-то скоро придут, - объяснил он, - в счет их…

Мы собрали последние деньги, наняли серый с перламутровым отливом Роллс-Ройс и под восторженные взгляды горожан покатили в замок.

За рулем, в котелке и с трубкой в зубах, сидел дедушкин сын, рядом – дедушка, тоже с трубкой и тоже в котелке, сзади – в пенсне и строгом костюме в клетку – бабушка. Было ощущение, что мы едем в Англию, в Букингемский дворец.

Бабушка сидела прямо и вслух считала франки – ни одна машина в мире не жрала бензин так, как этот проклятый Роллс-Ройс!

Встречные машины уступали нам дорогу, приветливо гудели, провожали завистливыми взглядами. Потом пошли поля. Потом горы. Наконец, появился замок. Вместо рыцарских крестов на стенах замка красовались меноры! За заполненным водой рвом, окружавшем замок, бегали газели, во рву резвилась форель, в высоком небе кружил журавль.

- Думаю, - сказала бабушка, оглядывая все это через пенсне, - подпись такого человека стоит десяти других.

Все согласно закивали головами. Роллс-Ройс немного покрутил вокруг замка в поисках моста, через который можно было бы въехать. Моста не было. Машина сделала еще кругов двадцать, как вдруг все заметили – мост был поднят.

Дедушка вышел из Роллс-Ройса, передал бабушке трубку, снял цилиндр и, высоко задрав голову, крикнул:

- Опустите, пожалуйста, мост.

Величавая громада замка молчала. Мост не опускался. Средневековые бойницы грозно смотрели на нашу семью.

- Не слышат, - сказал дедушка.

Из машины вышел дедушкин сын, известный писатель. Он отдал бабушке трубку, скинул цилиндр и стал прочищать горло. У него был прекрасно поставленный голос, в свое время он много выступал с чтением своих произведений.

- Опустите, пожалуйста, мост! – зычно прокричал он.

Журавль прекратил свой полет, но мост не опускался.

И тогда вышла бабушка. Она сняла пенсне и отдала трубки владельцам.

- Сейчас они его опустят, - сказала она.

Бабушка знала, что говорила. Всю жизнь она работала учительницей, и ее голос на протяжении пятидесяти лет легко перекрывал голоса сорока орущих оболтусов!

- Опустите мост! – приказала она.

Газели перестали прыгать, форель ушла на дно и даже мост стал раскачиваться. Но не опускался…

И тут на одной из верхних галерей появилась таинственная фигура негритянки в белых одеждах. Она несла подсвечник с зажженными свечами. Это была одна из служанок Хиршхорна. На фоне грозового неба она была почему-то похожа на Отелло!

- Гоим, - басом произнесла черная женщина в мегафон, - мсье Хиршхорн не считает евреями тех, кто в святую субботу раскатывает на автомобиле!..

Высоко подняв подсвечник и шурша платьями, она удалилась. Члены семейства стояли потрясенные.

- Кто предложил нанять Роллс-Ройс? – тихо поинтересовалась бабушка.

Взоры обратились на дедушкиного сына. …Если б не суббота, в которую евреям запрещено что-либо делать, одним известным писателем стало бы меньше…

На обратном пути никто уже не курил трубок, и нашему Роллс-Ройсу не уступали дорогу даже велосипедисты…

- Все, - подытожила бабушка дома, - больше идти не к кому!

Ситуация была критической. Все безнадежно смотрели друг на друга.

- Кто бы мог подумать, что здесь так мало евреев, - пытался оправдаться дедушка, - кто бы мог представить?..

В Нью-Йорке – три миллиона, в Лондоне – триста тысяч, в Париже – пятьсот, а у нас?.. - Секундочку, - остановила бабушка, - минуточку. Пятьсот тысяч! Не может быть, чтобы из полумиллиона мы не нашли двоих. Даже с твоими способностями…

Дедушка не возражал. Утром они были в Париже.

Всю жизнь дедушка мечтал о Париже, можно сказать, грезил. Он часто представлял, как он увидит Монпарнас, как услышит звуки аккордеона на Монмартре, как он будет бродить по Люксембургскому саду, скакать по Булонскому лесу или пить бордо где-нибудь на Муфтар. Он допускал все это. Более того, он допускал, что вообще не попадет в этот город. Но то, что он поедет в Париж за справкой – этого он себе вообразить не мог!

Первое, что они увидели в Париже, был еврей. Он стоял на площади перед Лионским вокзалом, с черной пышной бородой, в черной мятой шляпе и с расстегнутой ширинкой. Точно такие же евреи торговали мукой семьдесят лет назад, в родной дедушкиной Мястковке.

- Ты уверен, что это Париж? – спросила бабушка.

- Я не знаю, Париж это или не Париж, но то, что это Моня с Мястковки, сын Хаима Безумного – я могу поклясться!

- Боже мой, - вскричала бабушка, - его же взяли прямо из парикмахерской и расстреляли как врага народа!

Уже лет пятьдесят назад. Вряд ли он мог очутиться в Париже…

Но дедушка уже ничего не слышал. Он решительно пересек площадь и подошел к чернобородому еврею.

- Вы Моня? – прямо спросил дедушка.

- Я – Моня, - также прямо ответил еврей, - а откуда вы знаете?

- Что я тебе говорил? – сказал дедушка бабушке.

- Простите, - обратилась она к еврею, - вас разве не расстреляли в тридцать седьмом?

- Да нет, - просто ответил тот, - я только родился в тридцать девятом. В Париже.

Дедушка с умилением смотрел на еврея.

- Так вы Монин сын, вылитый.

Простите, как Молке удалось бежать в Париж после расстрела мужа?

- О, это длинная история, мы бежали через Африку.

- Африку, - удивился дедушка, - как вы туда попали?!

- Из Аргентины.

- Понятно, а как вы попали в Аргентину?

- Мы там с 19-го века.

Наступила пауза.

- Файвел, - сказала бабушка, - это не Моня.

- Я это уже и сам вижу.

- Так спроси хотя бы, Париж это или нет.

- Это Париж, - не дожидаясь дедушкиного вопроса, подтвердил Моня, - а вы кто?

- Мы Шапиро, из Мястковки.

- Знаю, - протянул Моня, - это в Греции…

- Они все обалдели, - сказал дедушка, - почему они переносят мое местечко в Грецию, когда оно всегда было на Украине.

- Так вы из России, - удивился Моня, - как вы сюда попали?

- О, это длинная история, - ответил дедушка, - через Рим.

- А как вы попали в Рим?

- Через Вену.

- А в Вену?

- Послушайте, - возмутился дедушка, - вы еврей или нет?

- Вроде, - усмехнулся Моня.

- Что же вы спрашиваете? Все евреи едут по одному маршруту и каждый еврей это знает.

- Почему, - возразил Моня, - мы, например, ехали через Африку.

- Послушайте, - сказал дедушка, - мы не аргентинские евреи, мы мястковские. Но не это главное. Главное – что все мы здесь, у Лионского вокзала, в Париже.

- Очень может быть, - протянул Моня, - очень даже. И зачем вы прибыли в Париж?

- Вы будете смеяться, - улыбнулся дедушка, - за справкой!

- Понятно, - Моня покачал головой, - вы хотите получить компенсацию.

- Откуда вы знаете?! – Шапиро задали этот вопрос одновременно.

- Потому, что я ее уже получил.

- Постойте, вы же из Аргентины?

- Ну и что? Из Аргентины в Африку, из Африки в Париж, из Парижа в концлагерь. Как вам нравится такое путешествие? …Чтоб они подавились своими деньгами! Тем более, что я их давно проел.

- Простите, вы получили пять тысяч? – поинтересовалась бабушка.

- Аваде! Вы знаете, чего они должны были вас лишить, чтобы выплатить пять тысяч?! …Вот именно! Слава Богу, у меня это есть! Сколько вам надо подписей?

- Две, - выпалила бабушка, - только две.

- Вам будет двести! Сейчас мы едем в Бельвиль, садимся «У Давида» - я много не ем – дыня с ветчиной, кускус, пару брошетт, грамм триста красного, фисташковое мороженое – и к концу обеда я вручаю вам подписной лист.

И Бельвиль опять напомнил дедушке Мястковку.

Можно было подумать, что их строил один и тот же архитектор.

Они сели у жаровни. На ней шипели и румянились аппетитные куски мяса, окруженные луком, перцем, чесноком и какими-то еще диковинными специями, которые бабушка с дедушкой никогда и не нюхали.

- Закажите мне все по порции, лучше по две – они тают на глазах – а я пока пойду за подписями, - сказал Моня.

Сбор подписей шел успешно, и к сладкому Моня представил двенадцать подписанных листов.

- Можете не считать, - выдавил он, запихивая в рот мороженое, - около тысячи.

Шапиро внимательно изучали бумагу, количеством подписей напоминавшую Стокгольмское воззвание. Они понимали почти все, за исключением того, почему евреи подписывались иероглифами, клинописью, арабской или персидской вязью.

- Народы мира подтверждают ваше еврейство, - с полным ртом объяснил Моня, - здесь китайцы, вьетнамцы, малийцы, греки, ливанцы…

- А евреи есть? – осторожно поинтересовался дедушка.

- Что за вопрос?!

Моня схватил листы и стал что-то искать.

- Вот, - наконец сказал он, - смотрите! – Он ткнул пальцем.

Дедушка с бабушкой внимательно посмотрели, но вместо подписи увидели крестик.

- Это что? – удивилась бабушка.

- Это Пупкес, -объяснил Моня, - Шломо Пупкес. Как вы хотите, чтобы подписывался безграмотный?..

Магендавидом? Пожалуйста!

И он исправил крестик на магендавид.

- И вообще, почему вам нужны одни евреи? Разве петицию против нейтронной бомбы подписывали одни евреи? Или против гонки вооружений? Или в защиту окружающей среды? В чем дело? Почему вы хотите, чтобы вашу петицию подписывали одни евреи? Что за национализм? Да и где их взять здесь, в этом нищем районе? А если вы уж хотите настоящих евреев, едем в уважаемый район, скажем, в Марэ, к «Гольденбергу», я много не ем…

Шапиро вернулись в город, где бил самый высокий фонтан, поздно ночью…

После провала парижской операции у всех опустились руки!

Евреев больше не было ни у нас, ни в Париже, а ехать в Лондон было не на что…

И вдруг, как это часто бывает, когда все надежды уже потеряны – случилось чудо. Среди бела дня, на залитой солнцем набережной дедушке сообщили, что он еврей. Прямо в глаза! И по-русски! Дедушка не поверил своим ушам – зверь бежал на ловца!

- Повторите, - радостно попросил он.

Но долгожданный свидетель, молодой мордастый мужчина в строгом черном костюме вдруг сорвался с места и побежал. Он бежал как олень – быстро, задрав голову, перепрыгивая через огромные клумбы, зеленые скамейки, столики кафе с посетителями и даже через некоторые машины. Он, видимо, был спортсменом. Дедушка, как известно, спортсменом не был и последний раз бежал лет сорок назад, в атаку. Может, поэтому он держал папку наперевес и не отставал от единственного свидетеля. И наверняка догнал бы, если б тот неожиданно не скрылся за высокими дубовыми воротами, обитыми железом.

Дедушка задрал голову – над ним реяло огромное кумачовое здание с серпом и молотом. Он испугался – ему показалось, что он сгоряча пересек государственную границу СССР.

- Миссия Союза Советских Социалистических республик, - прочел дедушка. - Теперь ясно, откуда он меня знает.

Дедушка позвонил. Долго никто не появлялся, наконец, в маленьком круглом отверстии ворот показался синий глаз.

- Что вам надо? – строго спросил синий глаз.

- Сюда вбежал товарищ, который меня знает, - объяснил дедушка.

- Прием по вторникам, с 2-х до 4-х, - отчеканил синий глаз.

- Мне жизненно необходимо, - пытался доказать дедушка.

- Нечего было ехать в Израиль, - сурово сказал синий глаз, и окошечко закрылось. Дедушка начал стучать в дубовые ворота, крича, что он отсюда никуда не уйдет, пока вновь не открылось окошечко, где снова появился глаз. На сей раз зеленый. У зеленого был бас.

- Господин Шапиро, - пробасил зеленый глаз, - ведите себя прилично. - Насколько нам известно, вы пока еще не член лиги защиты евреев. …И до сих пор, по нашим сведениям, не позволяли себе антисоветских выпадов. Ведите себя прилично!

Зеленый глаз скрылся, как когда-то синий. Дедушка начал стучать с еще большим ожесточением. Из окон начали высовываться местные жители, залаяли собаки и невдалеке появился полицейский. Назревал дипломатический скандал. Видимо, миролюбивая советская политика не хотела еще одного скандала, так как из ворот бочком вылез свидетель. На нем не было лица.

- Я этого не говорил, - плаксиво сказал он, - вы не еврей.

- Как это?! – удивился дедушка, - я евре

Опубликовано: 15-10-2010, 12:40
2

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.