Центральный Еврейский Ресурс

Где-то после десятого миллиона Рафи вспомнил, что он еврей, и решил вернуться к Богу. Не знаю, заметили ли вы, но когда делаешь деньги – о Боге обычно забываешь.

Но можно вернуться, ибо раскаявшийся грешник лучше праведника.

Рафи хотел быть лучше.

Он купил себе место в синагоге и начал беседы с Создателем.

- Бог, - говорил Рафи, - я вернулся к тебе, я не хотел приходить нищим, раздражать мелкими просьбами о деньгах – я пришел с миллионами и хочу что-либо сделать для своего народа.

Рафи хотел остаться в памяти, если можно – навечно, но еще не знал, как.

- Что мне подарить народу своему? – с пафосом вопрошал он. Бог молчал.

- Подскажи, Всевышний, подкинь какую-нибудь идею.

- Дай два франка, - произнес голос.

- Что?! – Рафи задрожал.

- Два франка, я говорю, - повторил голос.

- Для великого еврейского народа?! – удивился Рафи.

- Можешь дать больше, - разрешил голос.

- Скажи – сколько?

- Если б ты мог подкинуть десятку…

Рафи очнулся, перед ним стоял синагогальный нищий.

- Подите прочь! – сказал Рафи, - я говорю с Богом.

Он вновь задрал голову к небу:

- Ты бы хотел, чтобы я был таким же?.. Скажи мне, что сделать, когда я твердо стою на ногах? Хочешь, я построю синагогу во имя Твое?

- У тебя есть такие деньги? – голос шел явно с неба.

- Да, я занимаюсь недвижимостью. Не знаю, интересует ли Тебя недвижимость?..

- Почему нет, я ей тоже немного занимаюсь, - рядом стоял старик в талесе. – Бикицер, сколько ты даешь на синагогу?

- Послушайте, - Рафи был возмущен, - разве синагога – это место, где мешают разговаривать с Богом?! Какого черта я купил здесь место?! В конце концов я могу с Ним беседовать из собственного дома. На Авеню Монтень. Вы знаете, что у меня есть дом на Авеню Монтень?! Где мне никто не будет мешать говорить с Богом. Сколько Он скажет дать – столько я и дам!

- Понятно, - протянул старик, - ты не дашь ни сантима.

- Вот что, - сказал Рафи, - держите два франка, которые вы просили – и идите.

- Я у тебя просил два франка?! - обалдел старик. – Я сам могу тебе дать десять!

- Боже, - взмолился Рафи, - зачем я купил это крохотное место, когда у меня целый дом!

Со всех сторон на него зашикали, какой-то писклявый голос, наконец, сказал:

- Самюэль, дайте этому типу десять франков – и пусть он уйдет!..

Больше Рафи в синагоге не появлялся, он беседовал с Богом с крыши своего дома, на Авеню Монтень, сидя в кресле, в халате, с сигарой в зубах.

Никто ему не мешал, беседы проходили в сердечной атмосфере, и тем не менее Рафи так и не удалось выяснить, что же подарить еврейскому народу…

…Как в далеком Иерусалиме капитану израильских ВВС Хилелю Гуру, сбившему четыре сирийских самолета, стало известно, что в Париже, на крыше, в шелковом халате сидит Рафи и не знает, что подарить народу своему – объяснить трудно. Известно только, что в следующую субботу на парижской крыше на фоне сиреневого неба взору торговца недвижимостью предстал Хилель Гур.

- Шабат Шолом, - произнес Хилель.

Рафи подозрительно оглядел гостя.

- Как вы попали на мою крышу? – поинтересовался он.

- Я летчик, - ответил Гур, - капитан израильских ВВС.

Ответ несколько успокоил Рафи.

- Шабат Шолом, - ответил он. – С чем пожаловали?

- У меня есть идея подарка нашему народу, - произнес Хилель.

Рафи протянул Гуру сигару.

- Откуда вам об этом известно? – спросил он.

- Я бомбил иракский ядерный реактор, - объяснил Гур.

Ответ опять удовлетворил Рафи и он понял, что перед ним посланник божий.

Рафи запрокинул голову к небу и поблагодарил Создателя:

- Мерси, - сказал он, - но учти – больше миллиона дать не могу!

- Вы что-то сказали? – спросил Гур.

- Это не вам, - Рафи затянулся. – И в чем же ваша идея?

- В эскадрилье, - ответил Хилель.

- Побольше деталей, - попросил Рафи.

- Три истребителя «Скайхок» нашему народу – и вы навеки останетесь в его памяти.

«- Ерунда, - подумал Рафи, - а если их собьют? И прощай память навеки!» И потом, он представил стоимость истребителей – и ему стало плохо. Он вновь задрал голову:

- Мы, кажется, договаривались до миллиона?

- Послушайте, - прервал его Хилель, - в памяти какого народа вы хотите остаться? Разве несколько самолетов – это цена, чтобы остаться в памяти такого народа, как наш? Если бы речь шла о сирийском народе – кто бы у вас попросил истребители! Люди, чтобы остаться в памяти, отдают свою жизнь.

- Об этом пока не надо, - остановил Рафи, - я не меньше вашего люблю наш народ, и тем не менее знаю, сколько могу дать, чтобы остаться в его памяти.

- Хорошо, - согласился Хилель, - пару пограничных катеров – и оставайтесь.

- О катерах забудьте! – отрезал Рафи, - я ненавижу воду. Я трижды тонул. Со времен Моисея евреи недолюбливают воду!

- С чего вы взяли, - возразил Гур, - евреи были первыми мореплавателями! Не надо забывать, кем был Христофор Колумб! Остаться в памяти двумя катерами вполне почетно!

- А вдруг они утонут, - спросил Рафи, - что будет с памятью?

- Израильские катера не тонут! – отрезал Хилель.

- А если? – настаивал торговец недвижимостью.

- Тем лучше для вас, - ответил Гур, - появится ореол! Память о вас будет с ореолом!

- Что еще за ореол? – Рафи был недоволен.

- Героический, - объяснил Гур, - наши катера просто так не тонут! И за те ж деньги вы получите не только память, но и ореол.

- Нет, нет, никакого ореола. Мне не нужно ни катеров, ни ореола.

Рафи явно раздражало это слово.

- Ладно, тогда домик, - согласился Хилель. – Но учтите – без всякого ореола!

- Какой домик? – насторожился Рафи.

- Вы, кажется, продаете дома? Так чему вы удивляетесь?.. Маленький домик, у моря, в Эйлате, где вечером краснеют горы. Вы видели, как краснеют горы?

- Извините, - протянул Рафи, - не понимаю.

- Мне скоро сорок, - сказал Хилель, - я устал от войн и жары, хотелось бы пожить в свое удовольствие.

- При чем тут удовольствие, - возмутился Рафи, - кому, позвольте, подарок – вам или еврейскому народу?!

- Еврейскому народу! – отрезал капитан.

- Маленький домик?!

- Вы же сказали – «не больше миллиона».

- Откуда вы знаете? – обалдел Рафи.

- Я летчик, - напомнил Гур, и перешел в наступление. – Великому еврейскому народу меньше миллиона?!

- Не намного, - уточнил Рафи.

- Тогда мне больше нечего делать на этой крыше! Я сбил четыре сирийских самолета! Мне было поручено помочь вам с подарком!

От посланника опять повеяло божественностью.

- Кем? – с придыханием спросил Рафи.

- А то вы не знаете! – капитан дернул головой к небу. – Не нужно нашему народу вашего домика! Мы не будем в нем жить! Наш народ достаточно обеспечен, чтобы самому купить себе домик!

Рафи пошел на попятную – не хотелось вызывать гнев посланника Бога. Иди знай, чем это может обернуться.

- Ладно, - примирительно сказал он, - полтора миллиона.

- Полтора миллиона, два миллиона… - начал Гур.

- Два я не говорил! – перебил Рафи.

- Не будем спорить, - сказал Гур. – Я нашел путь, как остаться в памяти недорого и смешно.

- Побольше деталей, - попросил Рафи.

- Процитируйте одиннадцатую заповедь, - предложил Хилель.

- А разве их не десять? – неуверенно произнес Рафи.

- Все так думают, но их одиннадцать.

- Что-то я ее не припоминаю, - сказал Рафи.

- Как вы можете ее помнить, когда она потеряна, - заметил капитан.

- А вы ее помните? – съязвил Рафи.

- Не забывайте – я сбил четыре сирийских самолета! – отрезал Хилель. – На горе Синай, в громах и молниях, Бог дал нам Юмор – и тем избрал нас. Прошу не забывать – мы избранный народ. Было три скрижали! И на третьей был высечен завет радости.

- Какой? – поинтересовался Рафи.

- «Шути почаще», - ответил капитан.

- И как же ее потеряли?

- На радостях, - объяснил Хилель.

- Перестаньте, как можно потерять скрижаль?!

- Не забывайте – Моисею было восемьдесят лет, и он нес три скрижали. Вы когда-нибудь пробовали хотя бы приподнять три скрижали? А вы помоложе… Короче – вы готовы?

- К чему? – не понял Рафи.

- К восстановлению третьей скрижали!

- Гм, - Рафи прочистил горло, - побольше деталей.

- Антология еврейского юмора в двенадцати томах! – отрубил Хилель.

Рафи замер. Что такое еврейский юмор – он знал, но не точно помнил, что такое антология.

- Побольше деталей, - повторил он, - как вам известно, антология-понятие растяжимое. Что вы под ней понимаете в данном случае?

- Вы, кажется, торгуете домами, – начал Хилель, - так вот: антология – это крыша, это – венец! А антология еврейского юмора – это фундамент! Вы хотите дом без фундамента?

Рафи не хотел.

- Тогда приступаем к антологии, и вы входите в историю не каким-то там богатеем, сидящем на своем золоте и бросившим какие-то копейки на несчастный пансионат для клизматиков, а блестящим остроумцем, беспечным весельчаком, бадхеном, веселящим сердца своего народа, этаким Шолом-Алейхемом, но… Шолом-Алейхемом с деньгами!

Рафи напряженно думал. Идея «Шолом-Алейхема с деньгами» пришлась ему по сердцу.

«- Вот так и надо войти в историю, - думал он, - озорно, с блеском».

Оставалось выяснить только один вопрос.

- Шолом-Алейхемом с какими деньгами? – поинтересовался он.

- Небольшими, - уверенно ответил капитан, и тут же назвал цифру, которая должна была обрадовать торговца недвижимостью:

- Максимум девятьсот тысяч!

И Рафи действительно был доволен – меньше чем за миллион ворваться в историю искрометно и бесшабашно – кому это удавалось? Смущало только одно – какое отношение капитан ВВС имеет к антологии.

- Я по гражданской специальности филолог, - вдруг объяснил Хилель.– Древнееврейский юмор, сатира времен T храма, история времен II-го, сарказм Торы, «Разве я сторож брату моему?» Я филолог-антоложист, составивший семь антологий – юмор бедуинов, черкесов, друзов и юмор других народов, у которых юмора вообще нет. Мне сорок лет, я сбил четыре сирийских самолета – могу я, наконец, составить антологию юмора своего народа?! Я вас спрашиваю?!

- Можете, - согласился Рафи, - только почему двенадцать томов?

- Послушайте, я прошел три войны – двадцать томов мне просто не осилить.

- Зачем двадцать? Мне кажется, вполне хватило бы семи-восьми.

- Вы издеваетесь, - сказал Хилель. – Антология шиитского юмора – девять томов, берберского – одиннадцать, а еврейского – семь?! Смотрите – капитан начал загибать пальцы: четыре тома – юмор восточно-европейских евреев, три тома - Эрэц Исраэль, том – Америка, том – Азия, том – Австралия, том – Африка…

- Я насчитал всего одиннадцать, - сказал Рафи.

- …и юмор евреев Антарктиды, - закончил Хилель.

- Вы уверены, что они там живут? – спросил Рафи.

- Можете не сомневаться! Евреи знают толк в холоде, они придумали холодильник. И потом – кем, по-вашему, был Амундсен?

«- Наверно, евреем, - подумал Рафи, - хотя я о нем никогда не слышал».

- Может, африканских евреев объединить в один том с антарктическими? – осторожно предложил он.

- Вода и пламень! – возразил Хилель, - там-там и айсберг! Если хотите знать – африканским евреям следовало бы посвятить минимум две книги. Но, увы, мне уже сорок, - грустно закончил он.

Рафи задумался.

- Мне кажется, - произнес он, - что один том следовало бы посвятить юмору и сатире Гольдшлага.

- Совершенно согласен, - сказал Хилель, - упустил. Извините.

Никогда в жизни он не слышал о сатирике Гольдшлаге. Но такой крупный антоложист, как он, не мог в этом признаться.

- У меня есть довольно много смешных тостов, - продолжал Рафи, - смешно шучу с женой, сочиняю анекдоты.

Капитан ВВС понял, что Гольдшлаг – перед ним.

- Вот, например, - сказал Рафи, - ужасно смешной анекдот: Муж приходит домой, а жена на кровати…

- Слыхал, - прервал Хилель, - неужели это ваш?!

- Представьте себе!

- С него и начнем! – решил Хилель.

- Нет, начать лучше с другого: Жена приходит домой, а муж на кровати с…

- И это тоже ваш?! – Хилель сделал удивленные глаза. – Безусловно, начинаем с него! Итак, двенадцатый том – «Юмор и сатира Гольдшлага».

- Лучше первый, - осторожно предложил Рафи, - чтобы заинтересовать читателей всей антологией.

- Я не против, - согласился Хилель, - значит, приступаем?

- Где вы будете работать? – поинтересовался Рафи.

- Кто торгует домами, я или вы? Дайте мне квартиру, которую еще не продали, а когда я закончу антологию – вы ее продадите. Причем за двойную плату!

- Почему она станет дороже? – спросил Рафи.

- Потому что в ней создавалась бессмертная антология! И вы сможете с лихвой вернуть свои девятьсот тысяч!

Рафи долго смеялся, поил Хилеля коньяком, хлопал по плечу.

- Я вам дам квартиру недалеко от меня, - наконец сказал он, - мой юмор – спонтанный, если вдруг польется – чтобы вы были рядом.

- О’кей, - согласился Гур, - зарплата раз в неделю?

- Я вам дам все сразу, - сказал Рафи.

Хилель просиял.

- Но когда сдадите все двенадцать томов! Вам же не надо платить за квартиру.

- Я ем! – сурово предупредил капитан.

- Сытый желудок и юмор – несовместимы, - заметил Рафи. – Кстати, занесите это во второй том.

- Ваш юмор, кажется, в первом?

- Кто знает? Если польется – может быть и два…

Рафи посадил капитана на строгую диету – кофе, батон, круасаны, эменталь, в шабат – кура.

- В моей памяти вы останетесь несколько иначе, чем в памяти всего еврейского народа, - предупредил Хилель, и Рафи разрешил ему раз в неделю посещать китайский ресторан на рю Боеси.

Капитан поселился в мансарде, с видом на Сену. Он часто сидел у окна, смотрел на мирное небо, на баржи, и покуривал сигаретку.

«- Перекур, - думал он, глядя на летний Париж, - затяжка между двумя войнами..»

Наконец он приступил к антологии. В первый же вечер он отобрал три рассказа Кишона, два – Менделе Мойхер Сфорима и уже переходил к Гершеле Острополлеру, когда позвонил Рафи.

- Хилель, - сказал он, - зайдите, у меня полилось…

В салоне сидело человек семь. Гольдшлаг только что продал дом и заканчивал речь:

- Пусть в доме этом царит любовь, поскольку дом без любви все равно, что дверь без дома.

Все дружно засмеялись.

- Вы записали? – спросил Рафи и продолжал «…все равно, что дом без антологии, я имею в виду крышу…»

Гости опять заржали.

«-…или без фундамента. Это зависит от антологии…»

Следующий банкет был по поводу покупки. Рафи опять несло:

«- Покупка дома все равно, что женитьба – кот в мешке. Только жена денюшки приносит, а дом – уносит. Ха-ха-ха!.. Записали?..

Банкеты шли один за другим, Рафи постоянно острил – по дому в целом, по бетонным перекрытиям, по оконным переплетам, по отоплению и канализации. Не было детали, включая шторы, которой не коснулось острое и меткое слово Гольдшлага.

«- В большое окно можно выбросить даже толстую тещу», - шутил он.– «Плохая канализация – хуже запора». Записали?

Капитану было нелегко. В арабском небе он чувствовал себя уютней.

«- Лучше б я сбивал сирийские самолеты», - думал он.

Гур потерял аппетит, стал вялым, и у него появилась – как шутил Рафи – «плохая канализация»,

На одном из банкетов он поздравил Рафи с окончанием второго тома.

- Переходите к третьему, - сказал тот и тут же выдал:

«- Юмор должен быть, как еврейская селедка – соленым, свежим и сочным». Записали?

И приступайте-ка к другим писателям нашего народа. Не надо забывать, что мы создаем крышу, пардон, антологию всего еврейского народа, а не фундамент, пардон, антологию Гольдшлага. Переходите к Шолом-Алейхему и прочим…

Прежде, чем перейти, Хилель решил немного передохнуть – он шатался по Парижу, сидел в кафе, ходил на бега, пил в ночных кабаках и с монмартского холма молился Богу.

- Всевышний, - говорил он, - спасибо тебе за то, что Ты мне даришь немного мирного времени в блаженной Франции, но сделай так, чтобы Гольдшлаг не забрал для своего юмора все двенадцать томов…

Он вновь засел за антологию. Россия, Польша, Литва – все катилось, как по маслу. Он подбирал рассказы и вставлял их в компьютер. Не составила труда и Западная Европа с Америкой. Но когда Хилель дошел до Бурунди, до Свазиленда, до Того – он никак не мог откопать там ни одного еврейского писателя, а тем более – юмориста. То же самое было с Индонезией. Ничего не давали Филиппины. Абсолютно отказывал Гондурас.

Недолго думая, Хилель начал создавать еврейскую литературу Гондураса. Он создал величайшего гондурасского юмориста еврейского происхождения Шмуэля Качабамбу, жившего на рубеже тринадцатого-четырнадцатого веков. Хилель создал в Гондурасе также процветающую еврейскую общину, о которой с большой теплотой и юмором писал Качабамба. «Не потому ли гондурасских евреев считают богатыми, что они за все расплачиваются?» - спрашивал Качабамба. Эту фразу Хилель стянул у Станислава Ежи Леца. А что страшного? Если ее мог сказать один еврей, почему ее не мог произнести другой, пусть и гондурасский?

Качабамбе он отдал также небольшую сатиру Джонатана Свифта и пару басней Эзопа…

На нигерийском небосклоне конца шестнадцатого века неожиданно взошла звезда величайшего еврейского юмориста Хайму Мбонго. У Мбонго было безрадостное детство. Нигерийские антисемиты истязали его и заставили в конце концов покраситься в черный цвет. Но в душе Мбонго оставался евреем.

«- Не потому ли нигерийских евреев считают богатыми…», - писал Мбонго.

- Стоп, - остановил себя Хилель. – Это я, кажется, уже использовал. И он отдал Хайму афоризм Генриха Гейне:

«- Борода не делает козла раввином», - писал теперь Мбонго.

Нигерийскому классику он вообще подарил почти всю прозу Гейне, перенеся действие из Германии девятнадцатого века в Африку шестнадцатого.

В одном лишь континентальном Китае Гур создал четырех величайших еврейских писателей – двух юмористов и двух сатириков. И все были на «ЛАО» - Лао Дзи, Лао Бэ, Лао Дун и Лао Лао.

И у каждого был свой, совершенно своеобразный, неповторимый почерк. И это было неудивительно – Хилель отдал им все лучшее, что было создано Марком Твеном, Бабелем и Аристофаном.

Все они родились в жалкой фанзе, отцы их по колено в воде сажали рис, матери собирали жень-шень.

Гур придумывал имена, места рождений, даты появления на свет, цвет глаз и кожи. Все африканские писатели у него родились в хижинах вдоль Нила, отцы их охотились на крокодилов – и одного отца даже проглотили, матери собирали кокосовые орехи, и не будем вспоминать, что с одной из них сделали под кокосовым деревом.

Детство еврейских писателей Антарктиды было зябким. Обычно они рождались на айсберге, ловили тюленей и питались моржовым мясом…

В сумме Хилель создал двадцать девять величайших еврейских классиков, четверо из которых могли быть смело отнесены к разряду гениальных.

Ни одному из этих писателей не суждено было умереть естественной смертью – все они трагически погибали.

Великого еврейского писателя Индостана убили сигхи, а труп его бросили грифам. С Качабамбы сняли скальп. Шмудсен – замерз.

Шуламит Кукарача погибла, упав с бананового дерева. Всех еврейских прозаиков Африки съели антисемиты-людоеды, и только двое угодили в пасть к ягуару…

Когда Хилель читал Рафи произведения авторов антологии – тот хватался от смеха за живот и вываливался из кресла. Когда он рассказывал ему их биографии – Рафи рыдал, слезы текли на деловые бумаги.

- Какой кошмар! – вздыхал он.

- А вы что думали?! – отвечал Хилель. – Нелегка судьба средневекового индонезийского еврея!

- Но до такой степени?!

- Жизнь еврея – жизнь юмориста! – философски объяснил Хилель, - хочешь насмешить – наплачешься!

- Неужели с Качабамбы сняли скальп? – не успокаивался Рафи.

- Вы хотели бы увидеть его череп? – деловито осведомлялся Гур.

- Что вы, что вы, я потом не усну!

- А то пожалуйста – он выставлен в музее Диаспоры. И замороженный Шмудсен, в довольно хорошем состоянии.

- Нет, нет, благодарю вас, давайте лучше почитаем Шуламит Кукарачу – ничего более смешного я не знаю…

Вскоре влияние еврейских юмористов на Рафи приняло несколько странные формы – он вдруг перестал покупать дома и даже продавать их.

Целые дни Гольдшлаг проводил с Хилелем, слушая горький еврейский юмор. Он беседовал с ироничным бен Синой, смеялся и плакал с Тевье-молочником, окунался в жизнь хасидских местечек, слушая мудрые притчи цадиков, разгуливал с бесшабашным Беней Криком и понял, что печаль – великий грех, а где смех – там Бог. Смехом разрывал он трагическую завесу бытия.

Смех что-то прорвал внутри у Рафи – и он вынырнул на солнечную поверхность, в хорошем настроении. Давно уже у него не было такого настроения, даже после удачной продажи дома, даже двух...

Он стал весел, как когда-то, давным-давно, когда был беден. Жизнь изменилась – он влюбился в острое слово. Небо стало выше, чувства острее. Где только не ржали они с капитаном ВВС – на улочках Марэ, в Компьенском лесу, в парках Версаля, а однажды, слушая Менделя Маранца, Рафи от смеха чуть не упал с моста Мирабо в Сену.

Смех прочистил Рафи, и внезапно он перестал шутить.

- Знаете что, - сказал он однажды Хилелю, - давайте не будем печатать юмор Гольдшлага. Лучше отдать два тома хасидским историям. Вы не против?

Рафи начал писать акварели, занялся ваянием и швырнул изрядную сумму на памятник Чарли Чаплину, узнав, что тот – еврей.

- По слухам, - предупредил Хилель, - конкретных доказательств не имеется.

- Не важно, - ответил Рафи, - для меня он еврей!

Вдруг он влюбился в юную израильтянку, подарил ей развалины хижины у Нила, где по данным Хилеля жил Мбонго, купил ей полное собрание сочинений Шолом-Алейхема и сыграл веселую свадьбу, где тамадой был Гур – двести гостей валялись от смеха на весеннй траве. Они подружились, и Рафи иногда с тоской думал, что капитан скоро вернется в свой Иерусалим.

- Может, останетесь в Париже? – как-то предложил он.

- Не могу, - ответил Хилель, - я иерусалимец в пятом поколении, вот закончу антологию – и домой!

И он принялся за японского еврея Урия Ямомоту...

Так шел день за днем, Хилель перебирался благополучно из Японии в Африку, из Африки в Австралию и вдруг, когда он плыл из Кюрасао к Камбодже, где собирался создать величайшего камбоджийского сатирика тринадцатого века Моше Суанака, произошло кораблекрушение – Рафи вдруг захотелось, чтобы об их уникальной работе узнали академики.

- Хилель, - сказал он, - а почему бы не показать наш труд под Куполом. Нашим бессмертным?

Капитану это не понравилось, он вообще с предубеждением относился к бессмертным – возможно, потому, что сам был смертен.

- Зачем? – просто спросил он.

- Пусть знают, - ответил Рафи, - какие у нас были титаны и кто действительно бессмертен!

- Но антология еще не готова.

- Покажем то, что есть, - настаивал Рафи, и вновь добавил: Пусть знают наших!

И капитан понял, что корабль начинает тонуть.

- Тогда дайте аванс, - заявил он, - без аванса к бессмертным не пойду!

- После двенадцатого тома, - ответил Гольдшлаг, - как договаривались.

- Я бомбил атомный реактор, - напомнил Хилель.

- После двенадцатого, - повторил Рафи, и капитан понес бессмертным свою антологию без аванса...

Академики были поражены. Ни один из них даже представить себе не мог, сколько великих писателей он не знает, пусть даже и еврейских. А один из бессмертных, можно сказать – самый бессмертный из бессмертных – вдруг умер.

“- Прожить семьдесят лет и не знать Мбонго, - писал он в своей предсмертной записке, - никчемная жизнь! Оревуар, мсье!”

Оставшиеся в живых бессмертные давали восторженные рецензии. Особенно воспевали того же Мбонго. Все сходились на том, что из него вышел великий немецкий писатель Генрих Гейне, который, чего там лукавить, просто-напросто перенес все сюжеты Мбонго из Африки шестнадцатого века в свою Германию девятнадцатого.

Бессмертные обвиняли Гейне в плагиате.

Шуламит Кукарача своей язвительностью и едкой сатирой напоминала Джонатана Свифта, но так как жила на пару веков раньше, то и Свифт, получалось, вышел из нее.

Всех поразил Петроний, автор “Сатирикона”, который, как оказалось, все сдул с Лао Лао.

Классики мировой литературы летели со своих пьедесталов один за другим.

Когда упал Мольер, сдувший, как выяснилось, “Тартюфа” с антарктического еврея Шмудсена, червь сомнения закрался в души бессметных.

Они не были уверены в Генрихе Гейне, но в том, что их благородный Мольер ничего ни у кого не тащил – они не сомневались, и один бессмертный – чтоб он сдох! – потребовал оригиналы.

Хилель написал бы и оригиналы, но индонезийского он не знал, и с хинди у него были проблемы, и даже на китайском он не говорил.

- Зачем вам оригиналы, - удивился он, - Шмудсен писал на самоедском наречии! Или вы знаете хинди с китайским?

Оказалось, что несколько бессмертных знало, а один даже выкрикнул “Мго!”, что на ирокезском означало “Еще и как!”

“- Конечно, - подумал Хилель, - когда живешь и не умираешь, и не бомбишь атомный реактор – можно выучить и уйгурийскпй. Пустил бы я вас на территории – увидели бы, какие вы бессмертные...”

- В оригинале не так смешно, - продолжан он, - великий французский язык позволяет...

Бессмертные настаивали.

- Бикицер, - сказал Хилель, - оригиналы потеряны.

- Позвольте, а с чего ж вы делали переводы?

- Не забывайте – я летчик, - напомнил Хилель, сел в самолет и улетел в Израиль.

Вскоре по возвращению его послали в Южный Ливан, где он погиб от пули “Хизбаллы”.

На его похороны прилетел Рафи.

Было жаркое солнце, гроб был накрыт бело-голубым флагом.

Впервые за долгие годы Рафи плакал.

Раздались залпы салюта. Он подошел к краю могилы.

- Хилель, - сказал Рафи, - тебе не стыдно? Ты даже не закончил антологии!

- Не забывайте, я – летчик, - донеслось откуда-то с неба...



Александр и Лев Шаргородские

Опубликовано: 29-10-2010, 13:23
3

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.