Центральный Еврейский Ресурс

Дед мой, безо всяких на то оснований, считал себя потомком Маккавеев.

На вопрос бабушки: “Кого именно?”, он неизменно отвечал: “Иегуды”. Возможно, потому, что Иегуда очистил Храм и зажег чудодейственное масло, которое вместо одного дня горело восемь.

- Интересно, - спрашивала бабушка, - как это потомок Маккавеев попал в Белоруссию!

- Так же, как и потомок пророчицы Деборы, - спокойно говорил дед.

- А это еще кто? - удивлялась бабушка.

- Ты, - невозмутимо отвечал дед.

Бабушка пожимала плечами.

- В прошлом году, - улыбалась она, - я была потомком Эсфири.

- Эстер, - говорил дед, - а кто, по-твоему, Эсфирь? Потомок Деборы...

Бабушка соглашалась.

- Хорошо, - кивала она, - но как все эти потомки попали в Мозырь?

- Из Иерушалаима, - не задумываясь, отвечал дед, - проделать такой путь, чтоб из Святого города попасть в какую-то дыру!

Мои предки жили на Храмовой горе, под Богом. А сейчас мы живем под комиссаром. Пусть отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Иерушалаим! - клялся он.

Потомок Маккавеев торговал лесом и свозил его вниз по Припяти. У него было восемь барж - одна красивее другой. Революция отобрала у него все - лес, баржи, оставила только Припять. Днем и ночью он ходил вдоль реки, смотрел на свои баржи и сжимал кулаки.

Бабушка тащила его домой.

- Соломон, - говорила она, - они не наши, пойдем, Соломон.

Он упирался и гневно кричал:

- Экспроприация! - кричал он. - Экспроприация! Гановем!

Раньше это называлось разбой, грабеж; теперь - экспроприация!

Последнее время он ничего не произносил, кроме этого слова. Наконец, он слег.

Дед был невероятно силен - мог вырвать молодой дуб с корнем, вытащить баржу на берег, переплыть зимой Припять. И вдруг лег на пол и разбросал руки.

- Что с тобой, Соломон? - причитала над ним бабушка.

Дед молчал и смотрел на низкое небо.

Наконец, он ответил.

- У меня экспроприация, - сказал он.

Бабушка решила, что дед свихнулся. Вызвали доктора Гриневича. Он долго слушал деда, прикладывал ухо к груди, выстукивал, наконец, развел руками:

- Экспроприация, - сказал он.

- Что я и говорил, - произнес дед.

- Что это за болезнь! - вскричала бабушка. - Новые времена - новые болезни! Чума, холера, экспроприация!

- Еврейская болезнь, - подтвердил доктор, - половина евреев нашего города болеет сегодня экспроприацией. В тяжелой форме. Просто эпидемия экспроприации, - вздохнул он, - и нет никакого лекарства против нее. Медицина еще не придумала. Медицина бессильна. Медицина не может.

- А кто может? - спросила бабушка.

- Эстер, - доктор приподнял очки, - не будем об этом говорить, не будем заниматься контрреволюцией.

- Что же делать, доктор? - спросила бабушка.

- Пить, - ответил Гриневич, - графин водки до обеда. Это было хорошим средством от эксплуатации, почему это не поможет от экспроприации?...

Дед поднялся с пола.

- Житель Храмовой горы пить не будет! - твердо сказал он и пошел к двери.

- Ты куда, Соломон? - спросила бабушка.

- Я потомок Маккавеев, Эстер! - сказал дед и вышел.

- Он пошел к Иоселе, - покачала головой бабушка.

Иоселе был маленький еврей с большим маузером на правом боку. Когда-то он был городским сумасшедшим, его так и называли “Иоселе дер мишугене”, затем примкнул к большевикам, разорялся на каждом углу, бегал с красным флагом и после революции стал городским головой.

Он теперь сидел в большом кабинете, в кожаной куртке, перетянутой портупеей.

Когда дед вошел, бывший мишуге перебирал бумаги.

- Ты разве умеешь читать по-русски? - спросил дед. - Ты же кончил хедер!

- Прекрати эти речи, Соломон, - сказал Иоселе и потрогал маузер.

- Иоселе, - проговорил дед, - что ты с нами такое вытворяешь?! Я ж тебя носил вот на этих руках, Иоселе.

Дед протянул свои мощные руки и приподнял Иоселе.

- Вот так!

- Поставь меня на место, Соломон! - приказал Иоселе с рук, - я не киндер, я - представитель, и меня зовут Василий Михайлович.

- Твоего папу звали Мендель, - сказал дед.

- До революции, - поправил Иоселе.

- До революции, - вздохнул дед, - до революции ты писал на мои колени, а теперь ты писаешь на мою седую голову. Отдай мои баржи, Иоселе. Зачем они вам? Зачем такой замечательной новой власти старые баржи?

- Сергей Иванович, - начал Иоселе.

- Меня зовут Соломон, - ответил дед, - я ношу имя, которое мне дал отец. До революции и после! Отдай мои баржи, Иоселе.

- Ты заработал их на поте трудящихся, Соломон, - ответил тот.

- Они пропитаны моим потом, - ответил дед, - я их заработал вот этими руками и этой копф. Весь город знает, что это за копф! Спроси своего отца - эта копф помогла ему построить его текстильную фабрику.

- Мы ее уже экспроприировали, - заметил Иоселе.

- Я вижу, - сказал дед. - В городе пропали ткани. Я вижу - вы экспроприировали шоколадную фабрику, и в городе нет конфет. Вы экспроприировали цементный завод - и нечем скреплять кирпичи. И кирпичей нет - когда вы экспроприировали кирпичный цех?

- За эти слова я тебя мог бы арестовать, - сказал Иоселе.

- Отдай баржи! - повторил дед. - Вы их не умеете грузить, не умеете водить, вы их потопите - отдай их мне!

- Нет! - сказал Иоселе.

- Зачем я носил тебя на руках, - протянул дед. Он сел, положил руки на колени и долго молчал.

- Василий Михайлович, - наконец , произнес он, - черт с тобой, подавись этими баржами! Но отпусти меня в Палестину. Я хочу в Иерушалаим!

Иоселе молчал.

- Отпусти, председатель, - повторил дед, - я вам подарю свой дом.

- У тебя нет дома, - произнес Иоселе.

- А где ж я живу?

- У тебя пол-дома, - сказал Иоселе, - во вторую половину въезжает твой друг Нахимсон с семейством.

- Что значит - въезжает?! - возмутился дед, - у него же свой дом!

- Экспроприировали, - отчеканил Иоселе.

Дед встал, подошел к столу, налил себе из председательского графина и долго пил.

- Хорошо, - наконец произнес он, - я вам дарю пол-дома, отпускаешь?!

- Здесь не еврейская лавка, - сказал Иоселе.

- Василий Михайлович, - дед дрожал от гнева, - отпусти меня! Я хочу на Храмовую гору. Я хочу жить под Богом, Василий Михайлович!

- Нет, - сказал тот.

- Царь отпускал, - сказал дед, голос его прерывался, - Колька кровавый!

Иоселе молчал.

- Ты хуже царя, Иоселе.

- Уходи, Соломон, - сказал председатель.

- Я потомок Маккавеев, - дед стал красным, - я Антиоха бил, я Храм очистил.

Он двинулся на председателя. Тот положил руку на пистолет. Дед остановился.

- Ты хуже фараона, Иоселе, - сказал дед, - фараон был египтянин, а ты еврей.

- Ну и что? - спросил Иоселе.

- А то, что еврей не отпускает еврея на еврейскую землю! Где это слыхано?! Отпусти народ мой, Иоселе!

- Это мой народ! - сказал тот.

- Гут, отпусти твой народ! Или ты хочешь десять казней египетских?

- Не пугай меня, Соломон, - ответил Иоселе, - наша одна революционная казнь страшнее ваших десяти египетских. Товарищ маузер, - он похлопал себя по карману, - пострашнее всех змей, мошек и жаб. Ваш Бог плохой выдумщик.

- Это и твой Бог, - сказал дед, - ты ходил в хедер, Иоселе, ты молился, ты бил себя в грудь. Это твой Бог.

- Нет, мой Бог - революция, - ответил тот, - что мне дал ваш Бог? Погромы? Черту оседлости? Гетто? А революция дала мне силу, крылья, простор. Я был засратый еврейчик, а теперь я комиссар, Соломон!

- Говно ты, - сказал дед.

- Я тебя сейчас расстреляю, - проговорил Иоселе.

- И знай, - продолжил дед, - революция не только дает, она и отбирает. Я понимаю, они тебе дали все, дали баржи - мои баржи! Лес - мой лес! И они дадут тебе мою голову! Зачем тебе моя голова, Иоселе? Отпусти меня в Иерушалаим.

- Иерушалаим? Зачем лоцманы в Иерушалаиме? Там нет воды.

- Я хочу плавать по Иордану.

- В Припяти вода чище, Соломон.

- Ты зря шутишь со мной, Иоселе, - сказал дед, - я потомок Иуды Маккавея...

Приближалась ханука.

Дед соорудил из деревьев пятиметровую ханукию и установил ее во дворе своего дома. Когда он зажег ханукальный огонь, пламя взвилось в небо метров на семь.

- Я хочу, чтобы Бог заметил мой очаг, - сказал дед.

Но заметили его совсем другие. Они пришли с керосином и сожгли ханукию прямо в нашем дворе. Она горела всю ночь. Отблески пламени освещали спальню, где лежал я. По сей день пламя той ночи полыхает во мне.

Дед сидел посреди двора, сжал голову и не плакал.

- Плачь, Соломон, - сказала бабушка, - плачь!

Она боялась, что у него разорвется сердце.

Дед встал и пошел ко мне.

- Ты не спишь? - спросил он.

- Нет, - ответил я, предчувствуя что-то ужасное.

Дед обнял меня и разрыдался.

Я гладил его седую голову.

- Не плачь, дедушка, - говорил я, - не плачь...

- Никогда не живи в стране, которую не любишь, - сказал он, - и в которой не любят тебя.

- Дедушка, - сказал я, - уезжай отсюда, дедушка!

- Я - олень, - ответил он, - я могу добежать до Польши, потом до Франции, а там недалеко и Иерушалаим.Но я не могу бросить вас.

- Мы побежим с тобой, - сказал я.

Он положил свою большую ладонь мне на голову.

- Пусть отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Иерушалаим!- произнес он- Повтори!

Я повторил.

- Пусть язык мой присохнет к небу моему, если я забуду тебя, Иерушалаим!

Я повторил.

Затем он вышел. Шла ханука. Каждый вечер мы зажигали по одной свече. Дед молчал. На восьмую ночь кто-то поджег его баржи. Их было восемь. Они горели светло, как ханукальные свечи.

Дед стоял на берегу и любовался ими. Он пел “Мансур”.

Его арестовали прямо у воды. Говорят, он улыбался.

Больше его никто не видел.

Много лет спустя мама рассказала мне, что баржи поджег он.

Эта ханукия часто горит в моих снах.

Нет, видимо дед действительно был потомком Маккавеев.



Александр и Лев Шаргородские

Опубликовано: 4-12-2010, 15:20
2

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.