Центральный Еврейский Ресурс

Шепшелович. Повесть.

         Восемнадцать месяцев своей жизни Шепшелович провел под   кроватями.

-         Это были самые плодовитые годы, - вспоминал он. – Под кроватями я учил иврит, Тору и впервые почувствовал, насколько глупы люди. – Он тяжело вздыхал. – Лучше встретить медведицу, лишенную детей, чем глупого с его глупостью.

Рома лежал под кроватями, на которых сопели и потели представители всех слоев самой передовой страны мира – партийные бонзы, ученые, латыши, биндюжники, атеисты, русские, следователи, евреи, безграмотные, украинцы и поэты – и все они несли чушь и мешали ему сосредоточиться. Он заметил, что почему-то именно в этом месте у него возникали оригинальные идеи, на которых хотелось бы сосредоточиться.

Когда Рома наконец вылез из-под кроватей и стряхнул многомесячную пыль, то не задумываясь, только по скрипу, мог определить какого кровать века, где сделана и кто на ней лежит.

-         Под ученым, - объяснял он, - кровать поет совершенно иначе, чем под каким-нибудь счетоводом, хотя болтают они об одном и том же.

Впервые под кровать Рома попал летом пятьдесят первого года, когда вся огромная страна поздравляла генералиссимуса и отца всех народов с семидесятилетием. Институты и молочные фермы, академики и доярки, колхозы и совхозы, акыны и просто поэты в стихах и прозе отправляли ему послания, полные любви и восхищения. Все газеты были заполнены поздравлениями. Короче – «Сталин наша слава боевая, Сталин нашей юности полет…» Послал свое пожелание и Шепшелович. Оно было кратким и выразительным: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Чтоб ты сгорел!»

Письмо чуть было не опубликовали – в редакции никто их не читал. Обращали внимание только на первое слово – и если этим словом было «дорогой», «любимый» или в крайнем случае «родной» - тут же отдавали в печать.

         Хватился наборщик – его смутила краткость и первое слово – «чтоб». Никто не начинал своих посланий с этого слова. Он несколько раз

перечитал текст, снимал очки, протирал и снова натягивал, потом вскрикнул и отключился. Подбежавшие мастер и начальник цеха не знали, что предпринять.

         Сначала они хотели порвать послание Шепшеловича, но потом мастер испугался, что начальник цеха его выдаст, начальник цеха испугался, что выдаст мастер и оба не знали, что предпримет наборщик, когда очухается. Было решено показать послание главному редактору. Редактор был оперативен: он позвонил жене – напомнил, что любит ее, сказал, чтобы она его не забывала, сообщил, что надеется лет через десять с ней встретиться и попросил упаковать теплые вещи. Потом он позвонил в КГБ, и в тот же день в Ленинград вылетела команда отборных чекистов для захвата зарвавшегося еврея – кто же еще мог пожелать конопатому горцу сгореть?

         Письмо пришло из Куйбышевского района – Шепшелович бросил его в почтовый ящик около своего дома – и чекисты тут же приступили к его прочесыванию. Евреев в районе было около тридцати тысяч, включая записанных русскими и татарами. Было решено отбросить стариков после восьмидесяти лет, детей до десяти, больных рассеянным склерозом, безруких и Абрама Розина – он трудился следователем в Большем доме и прислал генералиссимусу сразу две поздравительные телеграммы. На всякий случай. Шепшелович решил не испытывать судьбу и в тот же вечер укатил на поезде на Рижское взморье, к своему другу Зовше.

         Изя Зовша подарил Шепшеловичу несколько счастливых часов. Лучшие мгновения своей жизни он провел на его железной кровати, ржавой и скрипучей, стоявшей в маленькой каморке на Рижском взморье. Потому что Зовша давал ему ключ от этой конуры, он появлялся там с красотками – и отправлялся на седьмое небо.

-         Зовша, - говорил Рома, - я разбогатею и поставлю тебе бронзовый памятник. При жизни. «Дарившему счастливые мгновения», - напишу я.

-         Это будет уже семнадцатый, - меланхолично ответил Зовша. – Все собираются ставить памятники. И все бронзовые... Когда придешь следующий раз – принеси «Рислинг» сам – у меня кончились деньги.

И вот сейчас Шепшелович решил у Зовши прятаться.

Он пробрался к окну каморки и заглянул в него.

Изя ставил на стол бутылку «Рислинга». Потом водрузил туда два граненых стакана. Подумав, положил рядом палку копченой колбасы. Потом отломал пол-палки и спрятал обратно в шкаф. Затем сорвал простыню с кровати, встряхнул несколько раз и снова постелил. Взбил две ватных подушки.

 «Не вовремя я, - подумал Шепшелович, - он кого-то ждет».

Потом распахнул окно и вспрыгнул в комнату.

Зовша вздрогнул, обернулся и обнял Рому.

-         Рад тебя видеть, - сказал он, - но учти – все расписано на месяц вперед. Разгар сезона. Ни одного свободного часа…

Шепшелович оттолкнул Зовшу и полез на корточках под кровать.

-         Ты куда? – опешил Изя.

-         Туда, - ответил Шепшелович, - ты что – не видишь?

-         Подожди, у меня там носки, тапочки, чемоданы. Чего тебе там делать?

-         Жить, - твердо ответил Шепшелович. – Я хочу жить!

Зовша был несколько обескуражен.

-         И долго? – на всякий случай уточнил он. – Сколько ты там собираешься жить?

-         Надеюсь, скоро вылезу, - ответил Рома, - сразу же, как он сдохнет.

Зовша был заинтригован.

-         И кто же должен сдохнуть?

-         Усатый, - объяснил Шепшелович, - горец.

Изя все понял.

-         Он бессмертный, - предупредил он Шепшеловича.

-         Ну, что ж , тогда останусь здесь навсегда, - ответил тот. – Я надеюсь, ты сможешь приютить друга под кроватью?

-         Что ты уже натворил?

-         Я поздравил нашего вождя и учителя с юбилеем.

Зовша почесал затылок.

-         Я знаю, - сказал он, - у нас сажают за все. Разве за это тоже начали?

-         Я его поздравил не так, как все, - уклончиво объяснил Рома. – Я несколько разнообразил поздравления. А то все пишут одно и то же.

-         Теперь все понятно, - покачал головой Зовша. – Ты попросил его сдохнуть. Или сгореть. И зачем ты это сделал?

-         Облегчил душу, - сознался Шепшелович. – Написал то, что думаю. Имею я право хоть раз высказать наболевшее?

-         Хохом балайлэ! – разозлился Зовша. – Все так думают, но никто не пишет. Мог бы сказать это мне, я – тебе, мы оба были бы довольны. И потом – приехать на взморье в разгар сезона, когда здесь все шишки, все бонзы! Ты что – не знаешь, что летом все сволочи устремляются сюда?

-         У меня кроме тебя никого нет, - ответил Шепшелович. – А в Ленинграде нельзя – там исследуют каждый угол, каждый

подвал.

         Изя стал печален.

-         Ты что, не знаешь, что моя конура принадлежит народу? Что я почти не вижу своего ключа, который гуляет от Лиелупе до Вайвари?

Про ключ Зовши ходили легенды – он выручал друзей и знакомых, у которых было «кого», было «чем», но не было «где». Кто только не пользовался кроватью Зовши и бутылкой «Рислинга» на столе.

-         Ты же знаешь – ты всегда был привилегированным, - сказал Изя.– Ты получал ключ по первому требованию. Но сейчас…

Он взглянул на Шепшеловича. Тот, положив руку под голову, тихо посапывал под кроватью.

-         И в такой момент он может посапывать! – удивился Изя…

Шепшелович отличался от всех многочисленных друзей Зовши – у него был загадочный, печальный взгляд. За этот необыкновенный взгляд его любили почти все женщины взморья. Его обожали блондинки и брюнетки, молодые и постарше, страстные и даже не слышавшие слова «оргазм».

Когда в поле зрения изиной компании попадалась богиня, ни на кого из них не реагировавшая, проходившая, не поворачивая головы, даже мимо атлета и красавца Баруха, не моргнувшая при виде сексбомбы Кранца – ее проверяли «по Роме».

-         Рома, - говорили ему, - тебе придется поработать. Она слева, на красной подстилке, отсюда метров сто, длинная коса, длинные ноги…

Шепшелович не спеша поднимался и направлялся к длинным ногам. Объект он находил безошибочно, усаживался рядом, произносил «здрасьте» - и начинал смотреть.

Рома не был красавцем, не был бомбой, не блистал остроумием – он тихо и печально смотрел в глаза жертвы – и та, вначале удивленная, шокированная, возмущенная его молчаливой наглостью, где-то на третьей минуте сдавалась. Самые стойкие и выносливые сдавались на четвертой. Очевидно, что-то им виделось в его глазах необычное, загадочное, манящее.

Чемпион Москвы по бегу на короткие дистанции Жора всегда включал хронометр, как только Рома начинал гипнотизировать – и за все годы только одна продержалась шесть минут, и то потому, что была подслеповатая и не сразу заметила, что Рома пристально на нее смотрит.

Вскоре Шепшелович тихо уводил свою жертву – и Зовша всегда успевал незаметно всунуть в его руку заветный ключ.

Все провожали его завистливыми взглядами. Иногда ему не хотелось идти. Он не был сексуальным бандитом. Иногда он бы лучше полежал на пляже. Но слава требовала.

Но однажды случился срыв – сколько Шепшелович не пялился – пышногрудая не реагировала. А это, как назло, был один из тех случаев, когда Рома жаждал реакции. И как можно более быстрой. И взгляд у него был самый загадочный за последние два года. Наконец, вспыхнув, красавица дала ему пощечину и ушла в сторону моря. А Рома, не произнося ни слова, схватил свои шмотки, и, не одеваясь, покинул пляж.

Он не появился ни на следующий день, ни на второй, ни на третий.

Компания была в шоке – решено было приступить к поискам.

Через несколько дней сексбомбе Кранцу удалось обнаружить его в Меллужи, в ветхом домике, недалеко от пляжа. Перед домиком потный Шепшелович кряхтя выжимал тяжелую штангу. Он качал мускулы. Сексбомба удивленно наблюдала за ним, скрывшись за сосной.

Наконец Рома положил штангу, направился к морю – и поплыл!

Кранц не верил своим глазам – Шепшелович не умел плавать! Он вышел из воды, растерся махровым полотенцем, взял толстую книгу, лежавшую рядом со штангой и углубился в чтение.

Изумленный Кранц тихо икнул, отделился от сосны и бросился к вокзалу.

-         Он в Меллужи, - доложил он компании, - качает бицепсы, плавает, читает толстую книгу. Что-то будет!

А через пару недель на пляже появился Шепшелович. Его было не узнать – он стал легким, быстрым, мускулистым. Он непринужденно приблизился к той самой пышногрудой и, жестикулируя, начал что-то быстро говорить.

И она смеялась!

Все были удивлены, все поняли, что Шепшелович острит – этого раньше за ним не наблюдалось!

Через час Рома попросил у Зовши ключ…

Вскоре пышногрудая улетела в родной Мозырь – но женщины, все женщины взморья стали относиться к Шепшеловичу так же, как и ко всей остальной компании. Никого больше не покорял его взгляд. Возможно, потому, что в его глазах исчезла печаль. Кое-кто это объяснил тем, что мускулы и печаль в глазах несовместимы. Хотя загадка осталась. Видимо, для молниеносного соблазнения ее было недостаточно.

Но Рома не унывал. Он валялся на пляже, прохаживался вразвалочку, плавал в море – и никто не посылал его клеить длинноногих красавиц.

Постепенно у него восстановился тот знаменитый, загадочный, печальный взгляд…

-…Кончай сопеть, - сказал Зовша, - через полчаса придет Арвид.

Ты должен быть невидим и неслышим.

Шепшелович встрепенулся, приподнял голову, треснулся о пружины кровати, воскликнул «ой!»

-         Кто такой Арвид? – произнес он, почувствовав неладное.

-         Капитан, следователь местной прокуратуры. Большая сволочь!

-         Что?! – Рому затрясло. – Ты пускаешь в это святое святых подонков?! Раньше ты так низко не опускался!

-         Ша, не ори. Он будет в гражданском, а потом – голый. Ты что, боишься голого следователя? Я задвину тебя ящиком с антоновкой. Это же, кажется, твои любимые яблоки.

-         Не надо антоновки! – скомандовал Шепшелович. – Я не удержусь и начну грызть…

Ровно в полночь пришел Арвид-белый, с мускулистыми ногами, грязными пальцами и рваными, попахивающими носками, которые бросил Шепшеловичу под нос.

-         Ирма, - сказал он, - поторопитесь, у меня ночной допрос, времени мало, сегодня вы разденетесь сами или как?

Больше он не говорил – он пыхтел, потел, крякал, отдавал порывистые команды.

Шепшелович изловчился и отбросил пахнущие носки в другой угол комнаты.

Скрипучая кровать стонала под ним и, казалось, что она надтреснутым голосом поет «Вот солдаты идут…»

«Неужели она так и подо мной пела?!» - ужаснулся он.

Временами у Шепшеловича возникало ощущение, что Арвид вместе с Ирмой вот-вот обрушатся на него – и следователь тут же, не вставая и не натянув трусы, начнет допрос.

Наконец Арвид упал с кровати.

-         Сука, - выругался он, - этот еврей мог бы купить кровать и пошире. Надо бы ему влепить пятнадцать суток!

Потом он снова забрался, снова пыхтел и снова рухнул.

Затем вскочил и забегал по комнате.

-         Если бы эта проклятая страна не захватила бы нас добровольно в сороковом году, - орал он, - мы бы не бегали к этому грязному еврею в его вшивую конуру! Мы бы были на нашей вилле в Дзинтари!

-         А почему мы сейчас не могли туда поехать? – поинтересовалась наивная Ирма.

-         Потому что эти подонки ее экспроприировали! Потому что там сейчас живет мой шеф, генерал, который перетрахал на моей любимой кровати всех секретарш!

-         Почему бы нам не встречаться у тебя в кабинете? – спросила Ирма. – Там стоит шикарный диван.

-         Дура, - зло ответил Арвид, - а микрофоны?

-         Ну и что? Трахаться – разве это антисоветский поступок?

-         Кретинка! Я не могу трахаться – и не проклинать эту власть! И не нервируй меня, у меня ночной допрос. Будем допрашивать одного типа, который, видимо, знает, кто отправил Сталину пожелание. Этот еврей скрывается где-то здесь.

Шепшелович сжался и превратился в камбалу.

-         Откуда ты знаешь, что он еврей? – удивилась Ирма.

-         А кто же еще может пожелать Сталину такое?

-         Дети разных народов. Почти все. И ты в первую очередь.

-         Но кто осмелится? Только еврей! У них иногда бывают заскоки.

-         С чего вы взяли, что я на взморье?! – хотелось крикнуть Шепшеловичу. – Почему бы вам не поискать на других просторах вашей необъятной родины?

-         Если бы он не был евреем – я бы его не ловил, - задумчиво произнес Арвид. – Но я их не люблю еще больше, чем советскую власть. После поимки я наверняка получу медаль, премию и десятидневный отпуск. Куда махнем?

«Ин дер эрд ты махнешь!» - чуть было не ответил Рома.

-         В Палангу, - ответила Ирма. – Я давно туда хочу. Там, говорят, сексуальная сила достигает своего апогея.

-         Апогея она достигает на Кавказе, - объяснил Арвид, - туда и махнем!

Он уже оделся и искал носки.

-         Где носки, - орал он, - я опаздываю!

-         Почему это еврея нельзя допрашивать без носков? – удивилась Ирма.

Арвид ползал по полу, рычал – наконец нашел носки – и они вылетели из комнаты.

-         Иди, иди, - бросил вдогонку Шепшелович, - допрос не ждет. Апогея тебе, сука, захотелось!..

После этой пары Рома вздремнул и проснулся от ржавчины, которая свалилась на него. На кровати происходило баталище. Там, видимо, работал спортсмен-тяжеловес. Шепшелович неохотно вспоминал то, что он вытворял с какой-то Нинель Кузьминичной. В пылу страсти он

вскакивал с кровати и с ревом выжимал все – шкаф, буфет, стол и дважды пытался выжать кровать. И дважды Шепшеловичу голосом Нинель Кузьминичны пришлось крикнуть: «Ой, не надо! Лучше меня!»

         И спортсмен кидался на обезумевшую от страсти Нинель Кузьминичну. Потом он ее выкинул в окно. И выпрыгнул сам…

         На взморье под кроватью Шепшелович многое узнал – Зовша уважал науку, сам чуть было не защитился – и давал ключ многочисленным кандидатам наук, младшим научным сотрудникам и даже одному члену-корреспонденту. Членкор был стар, он улегся в брюках и пиджаке. Сусанна была бела и грудаста. Она заняла всю кровать, и членкор пристроился где-то с краю.

         Вместо того, чтобы заниматься любовью, он рассказывал Сусанне про болезни земли – он был доктором геолого-минералогических наук.

-         Сусанночка, - говорил он, - вы, наверное, думаете, что земля круглая и гладкая?

-         Да, именно так я думаю, - отвечала она и удивлялась: А разве это не так?

-         Так, так, - успокаивал членкор, - но в земле есть трещины, на них и возле жить не рекомендуется – человек плохо себя чувствует, у него ломит тело, кружится голова, нет сил, ему плохо.

-         Как я вас понимаю, - бормотала Сусанночка.

Шепшелович лежал под кроватью и думал, что он все время живет на трещине, и не пора ли ему перебраться туда, где трещин нет, и пожить немного нормальной жизнью. Но где она – эта земля без трещин?

-         В Израиле, - донеслось с кровати. – Я изучаю этот вопрос тридцать лет и нашел такое место – Израиль! Там нет ни одной даже самой маленькой трещины!

-         Григорий Морицович, мы с вами, слава Богу, не в Израиле, - сказала Сусанна и перекрестилась, - мы встречаемся пятый раз и все время вы читаете какие-то странные лекции. Мы не в Университете, Григорий Морицович, мы в постели. Может, вам стоит попробовать снять брюки? Без брюк другой эффект, поверьте мне. Я уже спала с мужчинами на трещинах, на холмах, во впадинах – и все получалось.

-         Я их, конечно, могу снять, - печально отвечал членкор. – Я это делаю довольно быстро. Но разве в них дело?..

Это был удивительный человек. Благодаря ему Шепшелович узнал всю нашу землю и все ее камни, и для чего тот и этот.

-         Александрит, Сусанночка, - вещал он где-то в три часа ночи, - замечательный камень, он от сердца, нефрит – от почек, аметист…

Григорий Морицович, - вдруг вспоминала Сусанна, - у меня что-то такое  с сердцем. Что-то не то…

И вскоре членкор притаскивал ей перстень с александритом.

-         Григорий Морицович, что-то почки начали пошаливать. Ни с того, ни с сего…

-         Ах, бедняжка! – вскрикивал ученый и во время следующей встречи одевал ей на руку нефритовый браслет.

Однажды Сусанночке понадобился жемчуг.

-         Зачем он вам? – удивился членкор. – Он от простаты.

-         Мне кажется, она у меня есть, - сообщила Сусанна…

Больше они на кровати не появлялись.

Шепшеловичу было тоскливо без членкора.

-         Куда подевался Григорий Морицович? – спросил он Зовшу.

Изя стал печален.

-         Он таки попал в трещину, - объяснил он.

-         Как?! – удивился Рома.

-         Он сделал доклад в Академии Наук, в котором доказывал, что в Израиле нет трещин. Больше его никто не видел…

Регулярно по средам приходил мужик с глухим голосом, видимо, чокнутый.

-         Давненько я не раздевал баб, - ржал он, - вы не подскажете, как расстегнуть лифчик?

После половых актов его тянуло на откровенность.

Он выпивал бутылку пива, закуривал, бросал спичку под кровать – прямо на Шепшеловича, и начинал.

-         Аделаида, - говорил он, - я должен вам открыть один секрет.

-         Я готова, - отвечала Аделаида. – Открывайте!

-         Но одно ваше неосторожное слово – и мы никогда больше не сомкнемся в объятиях.

-         Могила! – отвечала Аделаида. – Я хочу смыкаться!

Чокнутый понижал голос:

-         Я убил Троцкого! – заявлял он.

-         К-как?! – вздрагивала Аделаида.

-         А вот так, - спокойно отвечал Кукорин и принимался душить Аделаиду.

В следующий раз все повторялось.

-         Аделаида, я должен вам раскрыть секрет. Но одно ваше слово – и… Я убил Распутина!

-         К-как?! – вопила Аделаида.

-         А вот так, - и Кукорин с наслаждением душил ее.

В общей сложности он прикончил человек двадцать, в том числе царя Николая II.

После цареубийства Аделаида исчезла. На кровати лежал голый Кукорин и со злобой повторял:

-         Монархистка проклятая! Царя она, видите ли, мне простить не может! Кольку кровавого!

Как-то вечером Зовша сообщил Шепшеловичу:

-         Расширяю географию. Скоро появится иностранец. Веди себя достойно – не урони честь советского человека.

-         Поляк, чех? – деловито поинтересовался Рома.

-         Не из нашего лагеря. Этих я понимаю, - ответил Зовша. – Интеллигент! – Он задумался. – Нет, этот точно не из нашего лагеря!

Вскоре появился интеллигент. Но вначале Шепшелович увидел высокую блондинку, с трудом протиснувшую свой бюст в двери.

«Габариты прибывающих растут, - подумал Рома, - надо бы Изе заменить двери».

Следом за ней появился маленький, худой и печальный иностранец.

-         Натали, - лепетал он по-французски, - позвольте вас увезти в Париж. Этот сказочный город создан для вас, для нашей любви.

-         Мишель, - жеманно пропела Натали, - я не понимаю, чего вы там бормочете. Но я догадываюсь. Я уже десять лет догадываюсь – и еще ни разу не ошиблась.

И она ловким движением сбросила платье.

Мишель умоляюще взглянул на нее и воздел руки к потолку.

-         Не торопитесь, - запричитал он, - ла кроват – это замечательно, я очень люблю ла кроват, но сначала дайте мне ваше согласие – и мы сольемся в объятиях.

Но Натали уже барахталась в «ла кроват», хохоча и маня пухлой ручкой печального француза.

Шепшеловичу захотелось вылезти из-под кровати и объяснить этой рижской дуре, что французик в нее втрескался, что он предлагает ей свою роскошную кровать в самом прекрасном городе мира. Он хотел перевести ей слова этого печального парижанина, и даже добавить кое-что от себя, чтобы эта кретинка вылезла из кровати, обвила своими руками тонкую шею Мишеля и сказала: «Мой милый, я согласна, я люблю тебя, вези меня в свою «ла кроват».

И чтобы сказала она ему это по-французски – он бы помог ей объясниться. Потому что Шепшелович знал французский язык. Когда ему было одиннадцать, мама каждый день занималась с ним языком. Мама спасала семью от ссылки…

-         Ну что ты тянешь, котик, - доносился с кровати лепет Натали, - твоя птичка не любит ждать.

«Стерва ты, а не птичка!» - подумал Шепшелович и перенесся в далекий тридцать восьмой, в маленькую квартирку на Владимирском, к круглому столу под красным абажуром с бахромой, и еще совсем молодым маме и папе. Папа листал газету, мама проверяла тетрадки, а он о чем-то думал. В те далекие времена он часто думал. Гораздо чаще, чем теперь… Папа отложил «Правду» и что-то собирался сказать ему, он уже открыл рот – но Рома вдруг схватил газету с огромным портретом Сталина на первой странице и изорвал ее в клочья. Несколько неожиданно для самого себя.

Мама оторвала глаза от тетрадок и чуть не потеряла сознание.

До этого «Правду» рвал только папа, в полном одиночестве, и тут же бросал ее в пылающую печь.

-         Зачем ты это сделал? – спросила мама слабеющим голосом.

-         Мне не нравятся его усы! – ответил Рома.

Мама тихо отключилась, и тут вступил папа.

-         Мало кому что не нравится! – орал он. – Мне не нравится моя зарплата, как ты учишься, мамино красное платье, наконец!

-         Так порви его, - посоветовал Рома.

Папа забегал по комнате, схватил красное платье, чуть не порвал его– но вовремя опомнился.

-         Чтобы ты не смел больше брать газету в руки! – крикнул он. – Руки прочь от «Правды»! На его усы надо молиться! И на его добрую, мудрую улыбку. И даже на его уши. Понимаешь – молиться!

Папа аккуратно склеил разорванного Сталина и положил его в шкаф, между пододеяльниками, где он и пролежал до пятьдесят третьего…

Вскоре в квартире появился маленький, испуганный человек.

-         Могу я говорить с вами, как еврей с евреем? – осторожно спросил он папу.

-         А вы еврей? – уточнил папа.

-         Увы, - тяжело вздохнул гость. – Мне кажется, можно было бы не уточнять.

-         Тогда говорите, - разрешил папа.

Гость затянул на окнах занавески, накрыл подушкой телефон, зажег примус и поставил на него чайник.

-         Пусть шипит, - пояснил он.

Папа с удивлением следил за его действиями.

-         Простите, - произнес он, - это вы уже говорите?

-         Я принимаю некоторые меры предосторожности, - пояснил гость и понизил голос. – У вас хороший слух? Потому что я буду

шептать.

- Шепчите уже, - раздраженно прошептал папа.

-         Ваш сын, - прошептал гость, - сказал сегодня моей дочке, что дорогой товарищ Сталин – грузин!

-         А что – это не так? – зашептал в ответ папа.

-         Но он объяснил – какой, - гость приблизился вплотную к папе и впился губами в его ухо. – Он сказал – грязный! Надеюсь, вы понимаете?

Папа отодвинулся, достал платок и прочистил ухо.

-         Что будем делать? – уточнил гость. – А?

-         Отмывать! – брякнул папа и добавил: - Я надеру ему уши! Я набью ему морду! Я вырву ему язык! Я… - что делать еще с сыном, он не знал. – Он никогда больше не подойдет к вашей дочке. Он будет ее оббегать! Я обещаю! Как ее зовут?

-         Мириам, - испуганно сообщил гость. – Но дома мы зовем ее Мара. А в школе она Зина. Запомнили?

-         Как ее зовут на катке? – уточнил папа.

-         Вы еще шутите, - покачал головой гость. – Я не шучу с двадцать восьмого. Или даже с двадцать шестого… Короче, я к вам не приходил. И вообще вы меня никогда не видели.

-         А вы – меня? – прокричал вслед гостю папа.

Но тот уже несся вниз по лестнице…

-         Я надеялся, что ты будешь несколько умнее, - сказал вечером папа Роме. – При таких родителях, как у тебя, это раз плюнуть. Мне казалось, что ты любишь Ленинград и нашу квартиру. И своих друзей. И булку с маслом и сахаром. Зачем же ты хочешь, чтобы мы все переехали в магаданские бараки? Причем в разные. Возможно, ты заметил – наши соседи по площадке туда недавно отправились.

Рома слушал молча, сосредоточенно, и даже пару раз кивнул головой – и папе показалось, что он его убедил.

Но вскоре его вызвала учительница.

-         Анна Михайловна, - сказал папа, - мне кажется, что вы хотите говорить со мной, как еврейка с евреем.

-         Сегодня я не еврейка, - Ефим Наумович, - отрезала учительница и тряхнула головой, как бы стряхивая остатки своего еврейства. – Я не могу ей быть, когда они вытворяют такое…

-         И не надо, - разрешил папа, - не будьте.

-         Я рассказывала на уроке об этих ничтожествах из троцкистского блока, - Анна Михайловна скривилась, продемонстрировав, как они ей отвратительны, - обо всех этих бандитах, которые хотели свернуть нас с ленинского пути…

-         И сталинского, - напомнил папа.

-         Да, да, и сталинского, - добавила Анна Михайловна. – А он… А он…

-         Я ему надеру уши, - пообещал папа. – Скажите мне, что сказал этот паршивец, и я выдерну из штанов ремень!

И папа расстегнул пиджак и выразительно показал на широкий ремень с толстой бляхой.

-         Он ничего не сказал, - сообщила учительница, - он меня разглядывал. Он впился в меня глазами. Он смотрел на меня, как на круглую дуру!

Анна Михайловна была похожа на скумбрию, стоящую вертикально.

-         Ну какая же вы круглая! – возмутился папа. – Я ему покажу смотреть на вас, как на круглую!

И он начал вытаскивать из штанов ремень.

-         Дома, - предложила Анна Михайловна, - достанете ремень дома. И подозрительно взглянула на папу.

-         А вообще-то, Ефим Наумович, яблоко от яблони…

-         Я не яблоня, - оборвал ее папа, - я вижу себя скорее пальмой. Или эвкалиптом. Я еще не решил…

Вскоре папа заметил, что соседи по дому стали на него странно посматривать. Некоторые перестали здороваться, кое-кто вообще отворачивался, профессор из второго подъезда, приподнимавший при встрече галантно шляпу, сейчас при виде папы ее нахлобучивал, а проститутка Тоня с третьего этажа показала ему свой обложенный язык.

«Раньше ты хотела мне показать другое», - вспомнил папа.

Дома его уже поджидал директор школы.

-         Хотите, я поставлю на плитку чайник? – спросил папа.

-         Зачем? – не понял директор.

-         Чтобы шипел, - объяснил он.

Директор подозрительно взглянул на папу.

-         Сегодня ваш сынок, - начал он, - задал вопросик. «Если наша власть такая замечательная – почему у нее столько врагов? И почему их становится все больше и больше?»

-         А действительно, почему? – поинтересовался папа.

-         Как, и вы не понимаете? – удивился директор.

-         Честно признаться – нет.

Директор тяжело опустился на стул, забросил ногу на ногу и попросил папу поставить чайник.

-         Выпьем с вами чайку, Ефим Наумович, - предложил он.

И закурил.

-         Я – историк, я – кандидат наук, я чуть не стал депутатом – но я тоже не знаю, откуда их берется столько, этих врагов. Только в нашем подъезде уже выявили четверых, причем одна – выжившая из ума девяностолетняя старуха, которая давно уже не знает, при какой власти она живет. Я, стареющий мудак, не понимаю, что происходит вокруг меня. Но одно я знаю точно – я хочу умереть в своей постели. Лет через двадцать-тридцать. Я не тороплюсь. Вы не против, чтобы я отдал концы в своей постели?

-         Я – за, - растерянно ответил папа. – В конце концов, это законное право каждого человека отдавать концы там, где он хочет: на войне, на дуэли, на виселице, в постели.

-         Я не сомневался, что вы меня поймете, - облегченно вздохнул директор. – Значит, с завтрашнего дня мы вашего Рому больше не увидим?

-         Где? – не понял папа.

-         В нашей школе, мы же договорились. Его с удовольствием возьмут в любую другую.

Директор полез в карман пиджака и достал оттуда сложенный листок бумаги.

-         Это характеристика, - пояснил он. – Вот, пожалуйста, - он развернул листок: «Умный, находчивый, сообразительный: оригинально мыслящий, схватывающий все на лету, удивительные математические способности». Математика – для отвода глаз. Если что-то не устраивает – перепишите сами, я подпишу.

Директор поднялся, обнял папу, пустил слезу.

-         Такого ученика теряю, - бросил он и исчез.

-         Чайку попить забыли, - крикнул папа вдогонку…

Вечером он принес из подвала три запыленных саквояжа и молча начал паковать вещи. Каждому – в свой саквояж.

Мама, оцепенев, следила за его действиями.

-         Дай ему несколько кусков мыла, - попросил папа. – Пусть он хоть там моется, паршивец!

-         Фима, - тихо прошептала мама, - ты чокнулся.

-         Не спорю, - согласился папа, - очень может быть. В наше время это неудивительно. – Он вздохнул. – Пойми, есть такой тип людей, которых не остановить. Они говорят, что думают – а потом уже думают, что сказали. Он весь в деда! Тот отправился в Сибирь в тридцать четвертом, этот нас отправит туда в тридцать восьмом… Подай-ка лучше мои тапочки!

И тут мама взорвалась и бешеный огонь загорелся в ее глазах.

-         Не смей трогать моего отца! – крикнула она. – И распаковывай саквояжи! Не мни вещи! Мне некогда их гладить! Я заставлю этого паршивца выучить французский!

Папа отпрянул от саквояжей.

-         По-моему, чокнулась ты, - сказал он. – Причем тут французский? Или они с ним не ссылают? “Parlez-vous français?” – уточняют они, и если ты отвечаешь: “Oui, je parle” – они извиняются и оставляют тебя в покое?

-         Этот кретин будет задавать свои идиотские вопросы по-французски, - объяснила мама. – Я выработаю в нем условный рефлекс, как у павловской собаки: хочешь что-то не то брякнуть – брякай по-французски! И никто ничего не поймет! Растеряется, удивится – но не поймет. И мы будем спасены!

Даже на Анну Михайловну он будет у меня смотреть по-французски!

В новой школе Рома учился отлично, полностью соответствовал директорской характеристике, но случалось, что учителя вдруг переставали его понимать.

-         Ты что-то спросил, - растерянно произносили они и добавляли: вроде не по-русски.

Но Шепшелович уже очухивался, он уже приходил в себя.

-         Я не понимаю, почему тела при нагревании расширяются? – произносил он с невинным видом.

Иногда он спрашивал, когда кончился ледниковый период, залезал ли Архимед в ванну, чтобы открыть свой закон и чему равен куб гипотенузы.

Учителя странно смотрели на него, грустно улыбались и продолжали урок.

-         У него бывают заскоки, - говорили они, - что вы хотите – талантливый! Талантливые все чуть-чуть того…

…Кровать дрожала, пружины скрипели и изредка прижимали Шепшеловича к полу.

-         “Encore, - стонала Натали, - Encore, mon chéri!”

«Заговорила по-французски», - удивился Шепшелович.

-         Ты таки блядь, Натали! – тяжело дыша, прохрипел Мишель. По-русски…

Иногда на кровати с чувихой появлялся Зовша. Никто не помнил случая, чтобы он с кем-нибудь переспал. Зовша вел в постели интеллектуальные беседы. Шепшелович засыпал под теории доктора Фрейда и просыпался под Сальвадора Дали. Но однажды Изя долго говорил о любви, читал Петрарку и, наконец, тяжело запыхтел. Несколько минут спустя девичий голос пропел:

-         Вы сегодня были восхитительны!

-         Я всегда такой, - с гордостью ответил Зовша. – Если желаете – можем повторить.

Двенадцать раз они любили друг друга. Шепшелович никогда бы не мог подумать, что в Зовше спит такой сексуальный гигант.

-         Еще, - просил девичий голос. – Ну, пожалуйста, что вам стоит.

-         Вы какая-то ненасытная, - недовольно произнес Изя, - зачем вам столько? Это разрушает ваш неокрепший организма… И вообще я не в духе.

-         Что такое, любимый?

-         Вы разве не знаете, - удивился Зовша, - что на свете живет одна сволочь, которая пожелала нашему дорогому товарищу Сталину, чтоб он сгорел?

-         Не может быть! – взвизгнула девица.

-         И эта сволочь, - продолжил Зовша, - под нашей кроватью! И мечтает о земле без трещин!

Кровь ударила в голову Шепшеловича. Это говорил человек, которому он собирался поставить бронзовый памятник!

-         Ай, что вы говорите! – пискнула девица. – Его надо немедленно вытащить и отрезать ему…

-         Ах ты подонок, предатель, изменник, - Шепшелович выскочил из-под кровати, – я тебя сейчас…

На кровати лежал один Зовша с томиком Петрарки и дико ржал, корчась от смеха.

-         За такие шутки тебе следовало бы действительно отрезать..., - обиженно начал Шепшелович.

Но в двери уже стучались Арвид с Ирмой. Шепшелович залез под кровать, Зовша, прихватив томик Петрарки, ушел.

Арвид явно торопился, запутался в штанах, повалил трюмо, повалился сам.

-         У меня времени мало, - ворчал он, вставая, - вы разденетесь сами или как?

-         Опять допрос? – печально спросила Ирма. – И где вы столько людей находите, чтобы допрашивать?

-         Сегодня берем еврея, который пожелал этому подонку сгореть. Он в Майори, где-то в лесу, на дереве, с автоматом Калашникова. Возможно, придется стрелять.

Арвид взобрался на Ирму, начал сопеть, пыхтеть и снова упал с кровати.

-         На правую руку, - стонал он, - а именно ею придется стрелять.

Потом он встал, закрыл глаза, положил руку на лоб.

-         Стрелять или не стрелять – вот в чем вопрос, - задумчиво произнес он. – Стрелять в того, кого я ненавижу, чтобы спасти того, кого бы я убил?

Над ответом Арвид мучился недолго.

-         Стрелять! – решил он и попросил Ирму помочь ему натянуть штаны.

-         Как бы тот еврей не бежал из леса, пока мы здесь с вами трахаемся, - добавил он.

Как-то в хате Зовши появились трое мужчин.

-         Вылезайте, Шепшелович, - торжественно произнес один из них. – Мы вас давно ищем!

Шепшеловича бросило в пот, он тихо произнес «Шма, Исраэль» - молитву, которую когда-то слышал от деда – и вылез.

Мужчины отдали честь и застыли.

Шепшелович удивился.

-         Ну, и долго мы будем так стоять? – поинтересовался он. – Берите меня и ведите. Я только сбегаю в туалет. Я давно уже туда хочу.

Он сбегал, потом положил в сумочку бутылку «Рислинга» и пару яблок.

-         Вы не против? – спросил он. – А то я тут под кроватью пристрастился к вину. Да и яблочки люблю погрызть.

И Шепшелович двинулся к двери.

-         Вы куда, Шепшелович? – спросили его.

-         Я не понимаю – мы идем или нет?

-         Ночью, - ответили все трое. Хором.

-         Так чего же вы пришли сейчас? – удивился Шепшелович. – Вот и появились бы ночью!

-         Надо кое-что обсудить. Откуда начнем. Что будем брать вначале – Совмин, почту или телеграф?

Шепшелович испугался, но виду не подал.

-         Почему решили обсудить именно со мной? – строго спросил он.

-         Потому что только такой мужественный человек, как вы, может возглавить нас, - объяснили ему. – Мы бы давно выступили – не было вождя.

«Двинутые, - испугался Шепшелович, - как они меня нашли?

Сдвинутым иногда доступно то, о чем нормальные и не мечтают. Однако, надо взять себя в руки. Надо помнить, что я – вождь».

         И Шепшелович гордо задрал голову.

-         Господа, - произнес он. – Я надеюсь, что мы будем говорить друг другу «господа», а не «товарищи»?

-         Мы делаем это уже полгода, - сообщили чокнутые. – За «товарища» штрафуем. Банкой пива.

-         Слабо, - недовольно заметил Шепшелович, - надо жестче! Надо бы, - он задумался, - штрафовать икоркой! И не меньше одного килограмма за одного «товарища»!

Шепшелович обожал икорку, хотя почти никогда не мог ее себе позволить.

-         Будет сделано, - отрапортовали господа.

-         То-то! – бросил почему-то Шепшелович. – Кто выступает вместе с нами?

-         Дети разных народов. Есть даже пару эскимосов.

-         Это хорошо. Правильным путем идете, господа, - одобрил он и вдруг с ужасом заметил, что начал картавить. – Они нам пригодятся, батеньки. А как обстоят дела с коренной национальностью? Не забудьте – она и только она решает все!

-         Латыши с нами! – отрапортовали господа. – И Заедонис, и Лацманис.

Шепшелович заложил руки за спину и быстро зашагал по комнате.

-         И никакого Совмина, господа! – бросил он. – Вначале берем вокзал и аэропорт. И правительственные гаражи, - добавил он.

Предложение Шепшеловича явно нарушало планы заговорщиков.

-         Мы думали их брать во вторую очередь, - сообщили они.

-         В первую – и только в первую! – прокартавил Шепшелович. – Чтобы никто не успел удрать. Убежавшие частенько возвращаются назад, батеньки! Такие случаи уже встречались в мировой истории. Нам это не нужно! Правильно я говорю?

Заговорщики согласно закивали головами.

-         Но учтите, господа, я не умею стрелять, - добавил Шепшелович. – Я, как вам, наверно, известно, занимался несколько другими проблемами.

И он, хитро прищурив глаза, взглянул на гостей, давая понять, какими именно проблемами он занимался.

-         Мы тоже не умеем, - успокоили господа. – Это нам не понадобится. Будем брать тихо. Без единого выстрела.

-         Мудро! – заметил Шепшелович, приблизился к одному из господ и долго смотрел ему в глаза.

-         А вы, кажется, нездоровы, батенька мой, - произнес он. – Отправим в санаторий. Обязательно отправим. Вот освободим республику – и махнете… Когда планируете брать город?

-         Утром город должен быть нашим! – отрапортовали господа.

-         Расплывчато, батеньки, расплывчато, - Шепшелович был недоволен. – Рано утром! – он поднял вверх палец. – До рассвета. До первых петухов. Когда товарищи еще спят. Просыпаются – а они уже не товарищи, они – господа!

Шепшелович хитро улыбнулся.

Заговорщики восторженно зааплодировали.

-         Но сегодня рано, - добавил Шепшелович, сунул пальцы подмышки и задумался. – И завтра тоже рано!

-         А когда же не рано? – удивились господа.

-         Э-ээ, батеньки мои, - произнес Шепшелович и постучал костяшками пальцев по лбам господ, - думать надо, думать. Чтобы была гарантия успеха – выступаем в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое! Это уже проверено!

И он вновь сощурил глаза и изобразил на лице хитрую улыбку.

Господа были в шоке.

-         Как мы раньше об этом не догадались, - пробормотали они.

-         Первое заседание подпольного революционного комитета считаю закрытым, - объявил Шепшелович. – Собраться всем двадцать пятого! В полночь! Около зовшиной хаты справа. Выступать будем отсюда.

Члены ревкома отдали Шепшеловичу честь и удалились.

Вечером Шепшелович рассказал Зовше о происшедшем.

- Я должен срочно сматываться, - закончил он, - сегодная рано, но двадцать пятого будет поздно!

Зовша предложил ему солнечную Грузию – в Тбилиси жил его друг Гурам.

-         Я согласен, - сказал Шепшелович, - когда выезжаю?

-         Откуда я знаю, - раздраженно ответил Зовша. – Ты можешь ехать поездом, лететь самолетом? Тебя надо вести тайно, как контрабанду, как наркотики. Как революционного вождя, наконец! Я должен задуматься!

Он взял на работе три дня за свой счет и начал носиться по Риге в поисках приятелей, которые помогут тайно перевезти Шепшеловича.

Кто-то предложил отвезти его в Тбилиси в багажнике своей машины.

-         Отпадает, - сказал Шепшелович, - не доеду. Задохнусь, у меня слабые легкие. Мне нужен простор. Да и милиция может остановить машину на любом перекрестке. Открывает багажник – а там Шепшелович!

И тогда Зовша нашел милиционера. Он пообещал ему десять ночей в своей хате – и тот взялся доставить Шепшеловича в Тбилиси в коляске мотоцикла.

-         Не пойдет, - отрезал Шепшелович, - я схвачу ангину на двадцатом километре! У меня слабое горло.

Зовша заметался и каким-то образом вышел на Чрезвычайного

представителя Грузии в Латвии товарища Кобелидзе.

-         Отправлю его в запломбированном вагоне, - пообещал Кобелидзе, - с дипломатической почтой.

Черт его знает, что Зовша пообещал ему за эту услугу.

-         Только чрезвычайные обстоятельства заставили меня пойти на это, - туманно сообщил он. – Скажи мне кто-то минутой раньше, что я могу пойти на подобное – я бы набил ему морду! Хотя и не бил никогда в жизни. Да, - добавил он, - жизнь заставляет человека многое делать добровольно. Я бы ради мамы и папы этого не сделал. И даже для любимой девушки!

Хотя любимой девушки у него почему-то никогда не было…

Шепшелович уже готовился влезть в вагон, он даже попросил Зовшу узнать, будут ли на него, Шепшеловича, ставить пломбу – но тут выяснилось, что почты у Грузии мало, на вагон не тянуло, и ее отправят в нескольких мешках.

Отправляться в мешке Шепшелович категорически отказался. Даже с пломбой…

Пока Зовша носился по Риге, на его кровати появился лысый майор милиции. Он пришел с молодой грудастой дамой и тут же начал командовать.

-         Младший лейтенант Урусова, я вам даю на все необходимые приготовления тридцать секунд, - строго произнес он и засек время.

Младший лейтенант начала лихорадочно скидывать одежды. В кровать она прыгнула через двадцать восемь секунд.

Майор не торопясь расстегивал китель. Через несколько минут забрался и он.

Майор знал двадцать семь различных поз любви, и все они были пронумерованы.

-         Младший лейтенант Урусова, - скомандовал он, - займите четырнадцатую позу!

Минут через десять он приказал сменить четырнадцатую позу на третью.

- Что-то мне надоела эта четырнадцатая, - прохрюкал он. – Она какая-то неэстетичная и требует большого физического напряжения. Займите-ка третью – и побыстрее!

-         Товарищ майор, - пискнула Урусова, - что вы все время командуете? Мы же не в отделении милиции. Можете и попросить. Не отпадет у вас…

-         Не забывайтесь, младший лейтенант, - прорычал майор. – В

данный момент вы выполняете срочное оперативное задание! И запомните – там, где я – там и милиция. Сейчас она в кровати!

Они сменили еще пару поз, после чего майор объявил, что оперативное задание с успехом выполнено и приказал одеваться.

Уже уходя, Урусова сообщила майору, что у нее есть веские основания опасаться мужа.

-         Полрайона знает о нашей связи, - сказала она, - не сегодня-завтра узнает и он. А он горячий…

-         В моем районе можешь никого не опасаться, - произнес майор, и они покинули хату.

Фраза, брошенная майором, показалась Шепшеловичу знакомой. От кого-то он уже слышал ее. Он напрягся и вспомнил – от Зовши! А Зовше эту фразу говорил капитан милиции – и неоднократно…

-         Сегодня на кровати был тот самый капитан, - подтвердил Зовша. – Сейчас он майор. Его повысили за четкое выполнение оперативных заданий. Если хочешь, за доблесть… А в чем дело?

-         Жопа, - раздраженно произнес Шепшелович, - я должен все помнить! Ты познакомился с ним благодаря колбаскам твоего дяди. А твой дядя может все! Он может меня отправить в Тбилиси в машине с крупным рогатым скотом. Двадцать четвертое уже на носу!

Зовша схватился за голову, прокричал: «Какой я мудак!» и бросился к дяде.

Дядя Зовши Наум Степанович работал начальником транспортного цеха на рижском мясокомбинате. Он обожал своего племянника и откармливал его. Каждый день в разбухшем потертом портфеле он тащил ему копченые колбаски, сосиски, шпикачки, окорока. Все было отменного качества, в магазинах не появлялось и предназначалось исключительно для членов ЦК.

-         В чем-то я живу не хуже, чем член, - говаривал Зовша.

Наум Степанович люто ненавидел всю эту мелуху и твердо заявлял,

что он ничего не крадет – он мстит.

-         Как я еще могу им отомстить за все наши цорес? – говорил он. – Если я скажу хоть слово – я замолчу навсегда. Все эти вынесенные шпикачки – это им мой кукиш, мое презрение, моя ненависть.

Он был далеко не единственным на комбинате, кто мстил советской власти. Этим занималась добрая половина сотрудников.

Короче, кто мог – тот и мстил…

Зовша был популярен в Риге не только благодаря своей взморской даче, но и потому, что у него всегда можно было раздобыть одну-две колбаски или связку сосисок.

Близким приятелям он обеспечивал торжества, именины, свадьбы.

-         Старик, - намекали ему, - через пару недель у меня свадьба. Надеюсь, ты не забыл? Будешь почетным гостем – посажу по левую руку от невесты.

На свадьбе женихи поднимали за него тосты и иногда даже при крике «горько!» позволяли вместо себя целовать невест.

Летом пятидесятого Зовшу прихватили.

Он сидел с двумя приятелями на дюнах, жевал колбаски и запивал кагором. И в этот самый момент над ними навис неизвестно откуда появившийся капитан милиции.

Все как по команде перестали жевать, а у одного даже застрял кусок в горле, и Зовша бил его ладонью по спине.

Капитан долго и подозрительно разглядывал приятелей, втягивал носом воздух и наконец решительно произнес:

-         Такое купить нельзя! Такое можно только стащить! Откуда стащили?

Зовша принялся путанно объяснять, что вчера вечером эту вкуснятину выбросили в магазине на Лачплешиса.

-         Этого никогда не было и скорее всего не будет, - философски заметил капитан и вновь втянул носом воздух. – Так пахло только на даче Лациса, шестого февраля, когда я ее охранял. Это пахнет…

Капитан задумался.

-         Восхитительно! – подсказал Зовша.

-         …минимум пятью годами с последующим поселением, - закончил капитан.

И попросил пройти с ним.

Зовша побледнел.

-         Мы пройдем, - пообещал он, - но давайте сначала закончим. Чтобы не таскаться. Присаживайтесь.

И капитан присел. Шпикачки с колбасками он не ел – он заглатывал

их целиком. Потом запил бутылкой кагора.

-         Я – добрый, - сообщил он и несколько раз икнул. – Мама мне всегда говорила: «Коленька, сынок, - меня звать Николаем, - будь добр с людьми, и они тебе отплатят тем же».

-         Правильно говорила мама, - подтвердил Зовша, - конечно тем же.

-         Вы еще молодые, - продолжил капитан, - зачем вам пять лет… минимум… и еще это поселение. Там же холодно. Пурга, вьюга,

ураган. Вас может унести…

-         Вы правы, - поддакнул Зовша, - нам это не нужно. Мы не хотим, чтобы нас унесло.

Капитан глубоко задумался. А, возможно, и вздремнул. Он открыл глаза минут через пятнадцать.

-         Кажется, я нашел выход, - сообщил он. – Свяжитесь с моей женой. Она имеет на меня огромное влияние. Если вам удастся ее убедить, что вас не надо сажать, что вы – полезные члены нашего общества, - он выразительно взглянул на Зовшу, - так и быть, буду добрым, как просила мама.

И капитан пустил слезу.

-         За такую маму надо выпить! – твердо произнес Зовша.

-         Ее уже нет.

-         Все равно, - настаивал Зовша, - есть, нет – не имеет никакого значения!

Он разлил по стаканам, все выпили, капитан оставил телефончик, расцеловал всех, распихал по карманам оставшиеся колбаски – и удалился.

А Зовша бросился к телефону, позвонил дяде и сделал большой заказ.

-         Кинахоре ныт! – обрадовался дядя, - хорошо кушаешь!

Он не знал, что Зовша раздает колбасу приятелям, а вот сейчас кое-что подбросит доброму капитану с такой доброй мамой…

Очевидно, жена действительно имела огромное влияние на капитана, потому что уже через день, при встрече капитан отдал ему честь и заявил: «В моем районе можешь никого не бояться!»

Потом он повторял эту фразу довольно часто – то ли для того, чтобы Зовша, не дай Бог, не забыл об этом, то ли намекая, что он может быть смелым в его районе при определенном условии…

Через час Зовша уже был в Риге, на мясокомбинате, у дяди.

-         Ну, что же, будем спасать, - сказал Наум Степанович, - мудаков тоже надо спасать.

-         Почему, - удивился Зовша, - почему Рома – мудак?

- Кто же так борется с этой властью? – ухмыльнулся дядя.

Очевидно, свой путь борьбы он считал более эффективным…

-         Я ведь уже одного спас, - сообщил Наум Степанович, - тоже мудака. Дал по харе полковнику ракетных войск. Тот ему что-то сказал – то ли «жидовская морда», то ли «пархатый» - он и размахнулся. Полковник заорал на весь Латвийский военный округ:

«Евреи хотят обезглавить нашу армию и военно-морской флот!» и грозил ему трибуналом.

Пришлось срочно вывозить.

Дядя открыл толстую тетрадь, лежавшую на столе.

-         Ближайший транспорт в Тбилиси в среду, двадцать четвертого, - сказал он. – Машина будет у дачи в шесть утра. Скажи мудаку – пусть будет осторожен. Крупный рогатый скот не любит, когда человек с ним заигрывает. Едой на дорогу обеспечу.

Рано утром Шепшелович вылез из-под кровати, отряхнулся, обнял Зовшу, передал пламенный привет членам революционного комитета и побрел к машине. Он начал неумело забираться в кузов, но тут племенной бык ловко подхватил его рогами и забросил в середину. Рома чуть не потерял сознание.

 

(Читать продолжение повести)

Опубликовано: 19-03-2011, 13:43
3

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.