Центральный Еврейский Ресурс

Шепшелович. Повесть. (Продолжение - читать первую часть)


-         Не бойся! – крикнул ему Зовша, - дядька сказал, что не забодают. Это проверено. Сядь в самый угол и не заигрывай с ними. Они этого не любят!

И действительно – за весь долгий путь ни одна скотина его не тронула. И вообще Шепшеловичу понравилось их общество – они не занимались все время совокуплением, не произносили пошлостей, среди них не было ни одного следователя или антисемита. За всю свою скотскую жизнь они никому не причинили зла – и их должны были зарезать. А товарищ Сталин уничтожил столько людей – и его воспевали в песнях и гимнах.

-         Ну, так скажите мне, где справедливость? – спросил Шепшелович у молодой телки.

-         Му-у, - ответила телка и печально взглянула на него своими большими коровьими глазами.

-         Вот именно, - он грустно покачал головой. – Му-у…

В Тбилиси Шепшелович ехал с удовольствием. Он любил Грузию, потому что Грузия любила евреев. Вот уже две тысячи шестьсот лет. А любить в течение двух тысяч шестисот лет – пусть даже евреев – дело нелегкое.

Он знал, что евреи ходят там с поднятой головой. Как грузины. Там

вообще головы носили гораздо выше, чем в России, и плечи были более расправлены, и в глазах горел огонь – и Шепшеловичу это нравилось. К тому же с первого класса его лучшим другом был Отарий Петровели. И если вдруг, иногда, кому-то не нравился нос Ромы, или его длинные уши, или походка – Отарий тут же бросался на обидчика. У него были самые большие кулаки в классе. Отец Отария заведовал винным подвальчиком «Грузинские вина» на Владимирском проспекте, напротив дома

Шепшеловичей, и на их столе по праздникам всегда красовалось пару бутылок «Киндзмараули».

-         В этом вине живет солнце, - говорил папа Ромы. – Когда я его пью, солнце перетекает в меня.

«Киндзмараули» предназначалось только для ленинградских боссов, так же, как шпикачки – для рижских, а у Петровели-старшего было много друзей и, случалось, что солнечного вина боссам не доставалось. Боссы разгневались и посадили его в тюрьму, а когда он вышел, то послал Ленинград в жопу – он так и сказал: «Пусть идет в жопу этот город трех революций!» - и укатил в Тбилиси. Естественно, вместе с сыном.

И вот сейчас Рома надеялся встретиться со своим старым другом.

На набережной Куры, поздно ночью, он раздвинул брезент и выпрыгнул из грузовика.

Гурам встречал его на пороге квартиры. Не говоря ни слова, он обвил его своими мощными руками и долго тискал, и извивающийся Шепшелович подумал, что Гурам его с кем-то спутал.

-         Я – Шепшелович, - выдавил он, - возможно, вы ошиблись, с кем-то спутали…

Но Гурам вместо ответа внес Шепшеловича на руках в квартиру.

-         Пожалуйста, поставьте меня, - попросил Рома, - я не люблю, когда меня мужчины носят на руках. Да никто никогда и не носил.

-         Ты не представляешь, как я тебя люблю, - произнес Гурам и облобызал Шепшеловича. Но на пол все-таки поставил.

Шепшелович испугался.

-         А вот этого не надо, - пробормотал он, - пусть меня любят только женщины.

-         Что ты такое говоришь, - вскричал Гурам, - я тебя люблю как человека! Скажи мне – может один мужчина любить другого мужчину как человека?

-         Как человека может, - согласился Шепшелович.

-         И как героя! – добавил Гурам. – Ты для меня герой! О тебе поэты будут песни слагать. Вот увидишь!

- Ну какой же я герой, - запротестовал Рома, - не будем преувеличить.

-         Ты – дважды герой! – сообщил Гурам. – Мы тебе на родине бюст поставим! Какую прекрасную телеграмму дал! «Чтоб ты сгорел!» Ты только прислушайся! Это же музыка! Моцарт! «Чтоб ты сгорел!»

Гурам бросился к столу и достал оттуда открытку.

-         Вот, смотри - «Чтоб ты сдох!» Это я написал ему. Но я не отправил, потому что я трус. А ты бесстрашный! «Безумству храбрых пою я песню!» - прокричал он и почему-то затянул «Сулико».

Растерянный Шепшелович начал неуверенно подтягивать.

-         Где же ты, моя Сулико, - блеял он.

Возможно, сказывалось длительное пребывание со скотом в закрытом пространстве.

Гурам кончил петь, слезы были на его глазах.

-         Мою маму звали Сулико, - сказал он. – Она была самой красивой женщиной в Тбилиси. И он ее убил! И папу тоже. И старшего брата.

Бешеная ненависть плескалась в глазах Гурама, и Шепшелович даже попятился.

А Гурам вытащил из буфета пачку открыток с изображением Сталина, начал яростно рвать их, бросать на пол и топтать ногами.

-         Если бы я этого не делал, - сказал он, - я бы давно задохнулся от ярости. Я скупил все его фотографии… Подожди минутку, рубашку поменяю. Весь мокрый…

Гурам вернулся в черной шелковой рубахе.

-         Я ношу только черное, - пояснил он, - и всю жизнь буду носить… Пойдем к столу, помянем.

На больших блюдах лежали шашлыки из молодой баранины, сациви, чебуреки. В центре высилось несколько бутылок «Киндзмараули».

И Шепшелович вспомнил о Петровели.

Гурам их знал.

-         Я бы хотел увидеть Отария, - сказал Рома.

-         Не получится, дорогой, - произнес Гурам. – Сидит.

-         А отец?

-         И он сидит. Всех посадил, сволочь! – Гурам трахнул кулаком по столу. Потом взял бутылку «Киндзмараули» и разлил по бокалам.

-         Давай по очереди, - сказал он. – Сначала помянем маму. Сулико. Красавицу.

Потом поминали папу, брата, двух двоюродных, тетю… Сталин не пощадил семью Гурама, и через полчаса Шепшелович уже не держался на

ногах.

-         Может, мне того, - пролепетал он, - пора под кровать?

Гурам помог Шепшеловичу подняться, повел его в спальню и указал на кровать.

-         Ну, как она тебе нравится?

Кровать была царской – широкой, красного дерева, покрытой персидским ковром. Она была полна достоинства и гордости.

-         Я не достоин лежать под ней, - пробормотал Шепшелович.

-         Я ее купил специально к твоему приезду, - торжественно объявил Гурам. – Я целый месяц за ней гонялся. Ты знаешь, кто на ней лежал?

Шепшелович не знал.

-         На ней лежала наша гордость, - объяснил Гурам. – Наши замечательные писатели Чавчавадзе и Церетели…

-         Что, они были… эти? – заплетающимся голосом уточнил Шепшелович.

-         В разное время и в разных домах, - пояснил Гурам. – А еще на ней любила сама легендарная царица Тамар. Но это по непроверенным данным. Сейчас уточняются.

-         Спасибо, - прочувствованно поблагодарил Шепшелович, - но я-то буду лежать «под». Ты понимаешь – «под».

Гурам помрачнел.

-         Прости меня, дорогой, - сказал он, - это Зовша поздно предупредил. Я бы ключи от квартиры у всех забрал. А то гуляют они по всей Грузии. И даже по всему Закавказью. Но прошу тебя об одном – кто бы ни был на кровати – считай, что над тобой царица Тамар. Тебе будет легче.

Гурам подстелил под кровать ковер. Шепшелович улегся на него, повернулся на левый бок и даже успел закрыть глаза – но тут раздался крик Гурама:

-         Вылезай!

-         Зачем? – пробормотал он. – Мне хорошо.

-         Вылезай, говорю! Я про бабушку чуть не забыл! Он же бабушку тоже убил!

Шепшелович с трудом выполз и выпил за упокой души бабушки Гурама. Два бокала.

Гурам натянул черный пиджак и обнял его.

-         Ну, мне пора идти. Через полчаса придут. Полезай… И помни – над тобой всегда царица Тамар…

В Тбилиси дышали жарче и кровать пела уже не задумчивую «Вот солдаты идут…», а «На холмы Грузии легла ночная мгла…» Более того, кровать часто танцевала и чаще всего «танец с саблями».

Страстные грузины, если у них что-либо не получалось, моментально хватались за саблю. Дикие завывания наполняли комнату. Однажды пришел какой-то Гоги со Светочкой. Гоги был печален, хмур, усы обвисли, он чуть не плакал. Светлана требовала любви.

И немедленно.

-         Хочу тебя сейчас же, - требовала она, - всего!

-         Ты как блядь, Светлана,ты нэ понимаешь, что я сэгодня нэ магу!

-         Как это ты не можешь? – удивилась Светочка. – Всегда мог, а сегодня, в мой день рождения, нет!

То, что Гоги назвал ее блядью, она как-то не заметила.

-         Мне сегодня по секрету сообщили, - сказал Гоги, - что одна сволочь пожелала нашему любимому Сталину, чтоб он сгорел. И ты хочешь, чтобы я после этого любовью занымался?! Чтобы он горел – а я ей занымался? Позор, Свэта! Я бы этого гада лично зарэзал, вот так!

Шепшелович услышал, как сабля засвистела в воздухе.

-         На кус-ки! На кус-ки!

Мимо кровати летали части шкафа, стола, трюмо. Светлана от ужаса полезла под кровать. Шепшелович от ужаса начал скребсти ковер.

-         Мыши! – завопила Светлана и выскочила.

Гоги продолжал крошить мебель и, наконец, приступил к кровати.

Сабля периодически протыкала ее. Шепшелович извивался, ускользал, но три раза сабля все же коснулась его.

«Почему-то евреи всюду должны быть первыми…, - промелькнуло в голове. – Никто еще не погибал от сабли, лежа под кроватью».

И тут его спасла Светлана.

-         Гоги, родной, - сказала она, - успокойся. – Я вспомнила – Сталин несгораем. Как несгораемый шкаф!

И Гоги вдруг успокоился. Он сел на кровать, свесил волосатые ноги и отбросил саблю.

-         Как я это сразу не вспомнил? – удивился он. – Маладэц, умный женщин! Ты какой факультет кончала?

-         Философский, - сообщила Светлана, - с отличием.

-         Гэгэля читала?

-         Читала, - ответила Светлана. – И Фейербаха тоже!

-         Ну, что ж, - задумчиво произнес Гоги, - тогда ложись. Философский…

Шепшелович облегченно вздохнул.

В Тбилиси Шепшелович впервые оказался под двумя мужчинами.

Для него это, быть может, было самое тяжелое испытание. Они мычали, они ласкали друг друга до утра, они произносили такие слова, что Шепшелович никогда не решался их повторить. Он затыкал уши, пил «Киндзмараули», но любовные игры были бесконечны и громки. Когда один из них узнал, что другой ему изменяет, началось настоящее сражение. Он, очевидно, решил зарезать неверного, вскочил с кровати и

сорвал со стены пару висевших там кинжалов.

-         Смэрть – за измену! – кричал он.

-         Я тэбя больше не лублю! – кричал другой.

-         У-у, звэрь! – кидался на него первый.

-         Нэ баюсь! – отвечал тот. – рэжь мэня, бэй мэня, нэ лублу я тэбя, нэ хачу я тэбя!

-         Признавайся, кого хочешь, сабака! – первый приставил кинжал к горлу. – Фамылия или  смерть!

-         Гаприндашвили, - выдавил второй, - женщину хачу!

-         Извращенец! – зарычал первый и вновь бросился с кинжалом на второго…

Как-то в полдень появился высокий грузин с озабоченным видом. Он внимательно осмотрел комнату, затянул занавески, выключил из сети телефон. Вскоре пришла женщина, которой хотелось отдаться, даже не спросив имени.

-         Опаздываешь, - строго сказал мужчина, - приступим к делу.

И что-то достал из кармана пиджака.

-         Зураб, - взмолилась женщина, - может, полежим сначала. Недолго, а?

-         Ты сошла с ума, Мария! – воскликнул Зураб. – Какое полежим? Ты что, забыла, что у тебя это место святое?

-         Оно у всех женщин святое! – ответила Мария и бросилась Зурабу на шею.

Но тот властно отстранил ее.

-         Не сравнивай, Мария, прошу тебя! У всех оно служит для удовольствия, а у тебя – для спасения нации. У тебя это место – дипкурьер!.. Сними-ка трусы!

Она послушно стянула трусы, и ошарашенный Шепшелович увидел, как Зураб аккуратно вставляет маленькую круглую коробочку. В то самое место!

«Члены грузинского ревкома, - догадался он. – В каждой республике свои члены…»

Вдруг захотелось вылезти и спросить: «Когда выступаем,

генацвале?» Спросить – и вновь залечь.

-         Я не понимаю, - Мария чуть не плакала, - почему я не могу его использовать в разных направлениях?

Зураб схватился за голову.

-         О чем ты говоришь, Мария?! – он воздел руки к небу. – А если ты забудешь, что именно в данный исторический момент спасаешь нацию и окунешься в удовольствия? Я тебя знаю, Мария, ты

страстная!.. Забудь об этом! Потерпи. Уже недолго. Мы тебе за это наших лучших мужчин выделим. Компенсируем… Ну, иди, иди. Натяни трусы – и ступай. Тебя уже ждут…

Печальная Мария ушла, Зураб налил стакан «Киндзмараули» и выпил его одним залпом.

-         Не узнаю себя! – воскликнул он. – Чтобы Зураб отказался от такой женщины! Вай-вай! Господи, видишь ли ты, на что я только не иду ради свободы моего народа!

Он присел к столу и начал что-то лихорадочно писать.

-         «Все, как один…» - время от времени выкрикивал Зураб, - «Не позволим сатрапам!..», «Мы – гордый народ!..»

Шепшелович понял, что Зураб готовит воззвание к свободолюбивому грузинскому народу…

Гурам вернулся поздно ночью, мрачный, злой.

Шепшелович кожей почувствовал, что с Марией что-то случилось.

-         Что, - спросил он Гурама, - скажи мне, что с богиней?

-         Она не богиня, - бросил Гурам, - она дура! Вместе с Зурабом! Ее затащил в постель старший следователь! Шел человек себе домой после тяжелого трудового дня – увидел красавицу и затащил! Скажи, можно его в чем-то обвинять?

-         Не знаю, - пожал плечами Шепшелович, - я лично после трудового дня никого не затаскивал. Я тихо шел домой, мылся, пил чай с вареньем…

-         Что ты сравниваешь, - прервал его Гурам, - ты что, жил в Тбилиси? Ты жил на болоте! У нас, дорогой, затаскивают! Это так же естественно, как мир, особенно после трудового дня. И об этом надо помнить, если что-то свергаешь! Какая, скажи мне, умная женщина прячет в Тбилиси что-нибудь в это место?

И какой умный мужчина прячет ей туда? Лучше бы ей в карман положил, в сумочку! Все дело завалил, мудак!

Гурам рассказал, что старший следователь был очень удивлен.

-         Что-то у вас там не так, как у всех женщин, - удивился он, - что-то у вас там твердое. Позвольте взглянуть!

Мария сопротивлялась, уверяла, что у всех женщин по-своему, что она исключительная, оригинальная. И если этот следователь хочет ее любить – пусть любит такую, как она есть, с этим твердым. Но он все-таки взглянул…

-         Такую красавицу в тюрьму отправил, - печально закончил Гурам.– Ноги его больше здесь не будет!..

Шепшеловичу было жалко богиню, двое суток он пил вино, просил Бога помочь Марии и не замечал, что происходит на кровати.

На третий день в спальне появился подпольный бизнесмен.

-         Понимаете, Нателла, - сказал он, входя в комнату с черноволосой красавицей, - мы с вами живем в удивительной стране. В ней куча тайных миллионеров. Они одеваются в лохмотья, они никогда не ходят в рестораны, они не летают на курорты – потому что они боятся. И правильно делают. Если узнают, что у них есть огромные деньги – их обязательно расстреляют. Потому что больших денег у советского человека быть не должно. По определению. Вы согласны?

-         Вы такой умный, Гриша, - ответила Нателла.

-         Ну, тогда слушайте дальше. Что же остается делать этим миллионерам? Вы можете сказать – пусть держат деньги в чулках. Но они там, наверху, тоже не мудаки. Хотя и мудаки. Они каждый год денежную реформу проводят. И получается одностороннее движение – положить в чулок еще можно, а вытаскивать уже нечего. И поэтому эти миллионеры переводят деньги в золото, бриллианты и мои яйца!

Шепшелович под кроватью вздрогнул. Переводить деньги в тухлые яйца этого старика?! Да и как это возможно?

Гриша подошел к буфету, достал бутылку коньяка, налил в рюмку и удобно устроился в кресле.

-         Люблю грузинский коньяк, - сказал он, - меня будоражит, он меня возвращает в молодость. Хотя в молодости я его не пил. Хотите попробовать?

И он протянул рюмку Нателле.

-         Я не дикий самец, - продолжил Гриша, - я не тащу бабу сразу в постель. Я люблю с ней побеседовать. Она должна знать, кого она будет любить. Вот вы – хотите это знать?

-         Давайте побеседуем, - вяло ответила Нателла и взглянула на часы.

- Женщины меня начали любить где-то после пятидесяти, - сообщил Гриша, - после того, как я занялся яйцами. Раньше я даже не знал об их существовании. Я случайно зашел в музей – и вдруг увидел их под толстым, пуленепробиваемым стеклом. «Яйца Фаберже» - было написано рядом с ними. Скажу вам честно – они мне очень понравились. А потом я узнал, сколько они стоят.., - он многозначительно покачал головой. – И я подумал: если какой-то там Фаберже мог такое сделать, неужели я, Гриша Вассерман, не смогу? Короче, Нателла, если бы вы видели мои яйца – вы бы сказали, что Фаберже со своими может спрятаться. Если вы, конечно, видели его яйца.

Гриша отпил коньяк и задумался. Нателла нетерпеливо ждала, когда он, наконец, решит, что она уже может его любить.

-         Первые свои яйца я продал одной красавице, - вспоминал Вассерман. – Ее муж делал левые ондатровые шапки. Я ей отдал их почти даром, раз в пятнадцать дешевле, чем у этого Фаберже. И она была счастлива.

-         Спасибо вам за ваши замечательные яйца, - сказала она и взяла меня под руку. И повела меня в ресторан. Да, сначала мы пошли в ресторан.

Гриша загадочно улыбнулся и закатил глаза. Очевидно, он вспоминал, что было после ресторана.

-         Как вы видите, Нателла, я небольшой красавец. Нос мог бы быть поменьше, а глаза, наоборот, побольше. А живота вообще могло бы не быть.

Когда мне было тридцать и даже двадцать – меня никто не брал под руку. Хотя с животом все было в порядке. Его не было. Правда, рост был тот же. Красавицы вообще не приближались ко мне. Скорее, удалялись. А я уже и тогда был мастером. На текстильной фабрике. Я обслуживал пятнадцать ткацких станков – и ни одной красавицы. Хотя вокруг их было немало.

-         Гриша, - нерешительно вступила Нателла, - может, вы доскажете в кровати?

-         В постели я не разговариваю, - сообщил Гриша. – Когда я люблю – я не говорю. Или-или… Короче, за мои яйца меня любили лучшие женщины Москвы, Ленинграда, Киева… И я понял, как хорошо жить в такой прекрасной стране, как наша.

Он поднялся и подошел к Нателле.

-         Нателла, - торжественно произнес он, - я вам предлагаю натуральный обмен: десять встреч – одно яйцо. Или два яйца за пятнадцать.

-         Лучше деньгами, - заметила Нателла. – Ваши яйца даже не сваришь. А я обожаю хорошо поесть и красиво одеться. Вы, мужчины, не любите плохо одетых женщин.

-         Это верно, - согласился Гриша, - особенно для меня важны трусики. Я им придаю первостепенное значение. На вас какие?

-         Сейчас увидите, - хихикнула Нателла и быстро стянула платье.

Гриша одобрительно покачал головой и пару раз цокнул языком – и

Шепшелович понял, что трусики его удовлетворили.

         Вскоре они ушли, а через несколько дней Гриша вновь появился – на

сей раз с Изабеллой. Он рассказал Изабелле всю эту удивительную историю про свои яйца, но когда заговорил о натуральном обмене, то предложил за одно яйцо двенадцать встреч.

         «Яйца Вассермана дорожают», - подумал Шепшелович.

         Далее произошло нечто непонятное.

         Когда Изабелла стянула платье, Гриша вдруг схватился за голову, заторопился, вспомнил, что его ждет министр культуры для конфиденциальной беседы – и они умчались, даже не дойдя до кровати.

         Шепшелович долго ломал голову, почему они ускакали, и, наконец, понял: трусики Изабеллы не соответствовали изысканному вкусу Вассермана.

         «Однако, - подумал он, - эстет!»

          Под кроватью в Тбилиси было невероятно жарко и душно, пролетали какие-то диковинные мухи, ползали загадочные жучки. Шепшелович совершенно одурел от этого, к тому же танцы с саблями продолжались. Не только Гоги, но и другие товарищи любили время от времени рубануть по кровати, сабля частенько свистела возле уха. Чтобы как-то расслабиться, Шепшелович часто попивал «Киндзмараули» и впадал в легкий сон…

         Однажды – стояла золотая осень и в окне можно было видеть ветку с хурмой – завыли сирены, что-то загудело, засвистело, в комнату ворвались автоматчики с оружием наперевес – и Шепшелович понял, что это за ним. Он поднял руки, правда, невысоко – под кроватью особо не поднимешь – и вдруг в комнату, во френче, при орденах, с горящей трубкой в зубах скрипя сапогами вошел товарищ Сталин.

         Автоматчики три раза гаркнули «Ура!», и Сталин подошел почти вплотную к Шепшеловичу. При желании Шепшелович мог бы укусить сапог отца всех народов.

         Отец задумчиво постоял около кровати, затем несколько раз обошел ее, нежно поглаживая.

-         Кра-ват, - мечтательно произнес он, - крават моей юности.

-   Ура! – проорали автоматчики.

-         На нэй я скрывался от царской охранка, - продолжал Сталин.

-         Ур-ра! – завыли солдаты.

-         И даже пару раз под ней.

Сталин попытался согнуться и заглянуть под кровать.

Шепшелович перестал дышать.

-         Старый стал ваш отец, - печально объявил Сталин автоматчикам.– Раньше заглянуть мне было раз плюнуть. И даже залезть!

Он распрямился и вновь погладил кровать.

-         Ты помнишь меня молодым джигитом, крават, - вздохнул он. –

А ну-ка, Пинхадзе, сними с дорогого товарища Сталина сапоги. Ноги ломит.

Подскочил молодой полковник и ловко стянул со Сталина кожаные сапоги.

-         Надо будет сделать тэбя гэнэралом, - сказал Сталин. – Ну ладно, покажи, какиэ пончики ты менэ приготовил.

-         Ввести пончики! – рявкнул Пинхадзе.

В комнату ввели десять девушек, одна прекраснее другой, и выстроили вдоль стенки.

Сталин в шерстяных носках начал принимать парад.

-         Здравствуйте, дэвушки, - сладко произнес он.

-         Здравия желаем, товарищ Сталин! – хором рявкнули красотки.

-         Всэ комсомолки? – осведомился отец.

-         Так точно!

-         Вот вам, товарищи, доказательство тэх легэндарных измэнений, которые произошли в нашэм обществэ, - обратился товарищ Сталин к автоматчикам, указывая на девушек. – Кто приводил товарищу Сталину комсомолок, когда он скрывался от охранки? Никто, потому что их еще нэ было! Блядей тогда товарищу Сталину приводили! Вот в такое страшное врэмя мы жили!

-         Спасибо родному товарищу Сталину за наше счастливое детство! – проорали автоматчики.

-         Пожалуйста, - ответил Сталин и повернулся к комсомолкам. – Раздевайтесь, товарищи!

Девушки неловко разделись, и Пинхадзе раздал каждой флажок с надписью: «Спасибо вам, родной товарищ Сталин, за то, что вы живете на земле!»

-         И вам спасибо, что вы тоже живете, - расчувствовался Сталин. – Дэыствэнныцы, пожалста шаг вперед.

Все гордо шагнули.

-         Нэ врэте? – лукаво поинтересовался Сталин. – Нэужэли всэ?

-         Честное комсомольское! – девушки отдали салют.

-         А до революцыи я нэ одной дывствэнныцы нэ встрэчал, - прочувствованно произнес генералиссимус. – Вот что вам дала наша совэтская власть, товарищи!

-         Ура! – заорали все, а один автоматчик даже выстрелил в воздух.

-         В каких классах учытэсь, школныцы? – уточнил Сталин.

-         В десятом! – хором ответили девушки.

-         А товарищ Сталин кончил только чэтырэ, - он печально покачал головой. – Хотэл было пойти в пятый – но рэволюцыя позвала. Ах, рэволюцыя, рэволюцыя, лубов моя… У кого пятерки по

истории партии – два шага впэрёд!

Шагнули несколько девушек, но Сталин подошел к одной из оставшихся и взял ее за локоть.

-         Как тэбя звать, красавица?

-         Л-людмила, - ответила та. Ноги ее тряслись.

-         Тогда пойдем, Людмыла, с товарищем Сталиным, - и он повел ее к кровати.

-         Товарищ Сталин, - крикнул Пинхадзе, - позвольте вам напомнить: у нее по истории партии не пятерка! Не отличница она!

-         Товарищ Сталин сам решаэт, кто атлычница, а кто – нэт! – напомнил товарищ Сталин. – Полковник, нэмэдлэнно раздэньте товарища Сталина!

Пинхадзе бросился снимать с генералиссимуса китель, галифе, трусы. При виде гениталий отца всех народов Шепшеловичу стало дурно.

-         Пачему, дэвочка, ты пэрвый лезэшь на кроват? – донеслось до Шепшеловича. – Гдэ тэбя этому учили? Помоги сначала товарищу Сталину.

Раздались стоны, кряхтенье, наконец над Шепшеловичем что-то бухнулось.

-         Спасыбо, - сказал генералиссимус, - балшое сталинское спасыбо! Тэперь сама начинай падъём.

Юное тело легко взлетело на кровать.

Сталин начал раскуривать трубку.

-         Скажи мэнэ, - задумчиво произнес он, - в каком мэсяце проызошла вэликый октябрскы рэволюцыя?

-         В э-этом, - Людмила вся дрожала от страха. – В м-марте.

-         Правылно, дэвочка, - Сталин остался доволен. – А ысторическы мартовскы плэнум?

-         Мартовский? – испугалась Людмила. – В… в июле.

-         Маладэц! Сам товарищ Сталин нэ знал этого до рэволюцыи! Странно, что у тэбя нэ пятерка по ыстории партыи. Прыдется расстрэлять учытэла!

Потом он молча курил трубку и о чем-то напряженно думал.

Людмила, сжавшись в комок, сидела в другом конце кровати.

-         О чем вы думаете, товарищ Сталин? – неожиданно спросила она.

-         О чем можэт думат товарыщ Сталин, - ответил он. – Он может думат толко о народе. Жила бы страна родная – и нэту других забот… Покажи-ка что-ныбуд, дэвочка.

-         Я комсомолка, товарищ Сталин, - Людмила зарделась.

-         А что, комсомолки нэ показывают? – удивился Сталин. – Сколько тебе лэт, дэвочка?

-         Скоро восемнадцать.

-         А мнэ – сэмдэсат два! А посмотри на мэня – еще джигит! А?!

-         Вы самый лучший джигит в мире! – подтвердила Людмила.

-         Скажы, камсомолка, ты поздравила мэня с юбилеем?

-         А как же, товарищ Сталин! Я два письма написала – на русском и грузинском.

-         Что ты мэнэ пожелала?

-         Здоровья, счастья и чтобы вы были бессмертны на радость всем нам!

-         Бессмэртный – это харошо! А вот какая-то сволочь, одна сволочь из наших двухсот замэчательных миллионов пожелала мэнэ, чтоб я сгорел. Это случайно нэ ты, дэвочка?

-         Что вы, товарищ Сталин! – Людмила подскочила почти до потолка.

-         А почэму же тогда, дэвочка, он на тэбя нэ встает?

С Людмилой начало происходить что-то ужасное, она задыхалась.

-         Я - комсомолка, - лепетала она, я – верный ленинец. На верного ленинца он должен… это…

- Нэт, дэвочка, ты – враг народа, - перебил ее Сталин. -  У мэня только на врагов народа нэ встает!.. Товарищ Пинхадзе, арестуйте школницу-комсомолку.

Людмила заревела. Кровь бросилась в лицо Шепшеловичу. Из-за него должно будет погибнуть невинное создание! Он не мог промолчать!

Откинув полог, Шепшелович выскочил из-под кровати.

-         Немедленно освободите девочку! – крикнул он. – Это я пожелал вам сгореть! Она не виновата! Отпустите девочку и арестуйте меня!

Шепшелович протянул руки для наручников и закрыл глаза.

Так он простоял минут пять – наручников не надевали, его не били.

Он открыл глаза – на кровати никого не было.

В комнате стоял сильный запах «Герцеговины Флор»…

Шепшелович задрал голову к потолку.

-         Господи, - прошептал он, - если усатый в ближайшее время не сдохнет, - я тронусь. Выбирай, кто Тебе дороже – этот изверг и убийца или честный еврей, никогда не причинивший никому зла.

Я валяюсь уже больше года под кроватями – а он пьянствует в Кремле и развратничает. Мне кажется, что с этим пора кончать. Прошу Тебя – не медли, кончай!

После обращения Шепшелович вновь залег.

Вскоре появился взвинченный Гурам.

-         Рома, - сказал он, - светоч ты мой, если бы ты знал, как я не хочу с тобой расставаться!

-         А что – уже пора? – встревоженно уточнил Шепшелович.

-         В Тбилиси неспокойно, со дня на день ждут прибытия кремлевского убийцы. Всюду ведутся обыски, в том числе и под кроватями. – Гурам понизил голос. – Тебе я могу сказать – я его убью! Вот увидишь!

И он показал Роме маузер.

-         Я целый год занимался в тире! Я попадаю в десятку – и я его прикончу с первого выстрела. Следи за газетами!

Шепшелович принялся его отговаривать. Сказал, что Гурама укокошат раньше, чем он генералиссимуса, а Шепшеловичу он дорог – он прекрасный человек, а их почти не осталось.

-         Таких, как ты, надо заносить в Красную книгу, - заявил Рома.

Гурам перенес убийство усатого на следующий раз, на озеро Рица, куда тот должен был прибыть летом.

-         Так и быть, - сказал он, - потренируюсь еще в тире. Следи за газетами!.. А тебе надо бежать сейчас!

-         Куда? – спросил Шепшелович. – Я знаю, что под кровать, но куда?

-         В Киев, - сообщил Гурам. – Там у меня приятель живет. Вино любит, цветы любит, грузин любит.

-         А евреев? – насторожился Шепшелович.

-         А евреев не любит, - печально произнес Гурам. – Но у меня другого нет. Ты уж прости…

В Киев Шепшеловичу не хотелось. Как-то не сложились у него отношения с этим городом. Пару лет назад он был там в командировке, всего неделю – и за это время его трижды обзывали жидом. Из них два раза – пархатым. Получалось в среднем раз в два дня, в то время, как в Ленинграде он слышал это слово не более одного раза в год. И то

произносили его стеснительно, потупив глаза.

Да и не похож он был на еврея по местным стандартам – светлый, глаза карие, нос прямой. Он даже не картавил! Правда, где-то лет до четырех он картавил – еще и как! Но мама сказала: «В этой стране можно делать все – воровать, хулиганить, чужих жен соблазнять, даже институт не кончать – но картавить нельзя! С дерьмом смешают!»

Полтора года она ничего себе не покупала – все деньги уходили на логопеда, который кричал, что у него это – врожденное, как у других

врожденный порок сердца – и ему суждено с этим умереть. Мама плюнула на логопеда, сообщив ему попутно, что он врожденный кретин, и принялась сама ставить эту антисемитскую букву «р». Она заставляла Рому касаться языком нёба, резко опускать его вниз, вибрировать, цокать. И однажды, когда мама жарила лук на сковороде, он подошел к ней и гордо произнес: «На горе Арарат растет крупный виноград!» И это был тот самый «Арарат», о котором мама мечтала целых два года…

         С одним из киевских антисемитов Шепшелович решил даже побеседовать. Не то, что на путь истинный наставить, а просто поинтересоваться, как он распознал в нем еврея.

-         Не будете ли вы столь любезны сказать мне, как вы узнали, что я еврей? – спросил он.

И тот загоготал, заблистал фиксами: «Я вас со спины узнаю, через штаны, ночью, через стены…»

Не хотелось ему в город, где его, незнакомого, узнают со спины.

-         Под кроватью не узнают, - пообещал Гурам…

В Киев Шепшелович летел самолетом, но в трюме, в ящике для цветов. Друг Гурама вез их на центральный рынок по пять рублей за штуку. Среди красных роз лежал белый от испуга Шепшелович. Он задыхался от аромата, шипы кололи во все места. Он их возненавидел и больше никогда никому не подарил ни одной розы.

В Киеве его принял Богдан, огромный, пьяный, с ветвистыми усами.

-         Ваш ключ тоже гуляет? – уточнил Шепшелович.

-         А як же, - ответил Богдан, - от Киева до Одессы.

Воистину это было братство ключников, но выбирать не приходилось, и Шепшелович вновь полез под кровать. Ничего более безвкусного он не видел – стальная, с набалдашниками, она была со всех сторон покрыта вышитыми покрывалами, наволочками, салфеточками с бахромой, с кошечками, собачками и сладкой надписью «Ласкаво просимо».

Ко всему прочему кровать в Киеве была такая же, как ее хозяин – антисемитской, то есть на ней пребывали в основном юдофобы. Многие

так ненавидели евреев, так их поливали, что забывали, зачем они сюда приходили.

-         Еврэи не дают нам жить! – басил кто-то с кровати, - они всюду – на земле, в небесах и на море! Мне даже кажется, что под нами есть какой-то еврэй, Гандзя.

-         Да что вы говорите глупости, Апанас Петрович!

-         У меня нюх на них! Втяните воздух.

Гандзя начинала тяжело дышать, усиленно втягивать воздух, выдыхать. Занавески на окнах колыхались.

-         Ну? – уточнял Апанас Петрович.

-         Не чую! Но за окнами, по-моему, один прошел…

Апанас Петрович был доволен.

-         А, как чую?.. Ну, да ладно, сымайте штаны…

Другие объясняли, как распознать еврея.

-         Слушай, Галушка, це просто – если у чоловика отвислы уши, горбатый нос и утиные ноги – то це еврей.

-         Боже мой, - вскрикивала Галушка, - так это ж вылитый вы, Остап, честное слово.

Слышался сильный удар. Галушка ревела…

После половых актов на кровати начинались мечтания. В основном– о погромах.

-         Ах, Анфиса Порфирьевна, - мечтал один, - поймать бы сейчас жидёнка да вспороть ему перину. Ах!

Шепшелович затыкал уши, старался уйти в пол.

«Я еще мог понять, почему все совокупляются, - размышлял он. – «Плодитесь, размножайтесь!» - сказал нам Бог. Правда, если бы Он видел, кто размножается… Но почему все антисемиты?»

-         Потому, что евреи режут баранов, - доносилось с кровати, - они травят воду в водопроводной сети и куличи на пасху.

-         Что вы говорите, Мыкола Николаевич!

-         А як же – они и Сталина хотели отравить, врачи эти жидовские, они чуму нам прививают, холеру, а як же, Марычка.

-         Боже мой, - вскрикивала Марычка, - это не они вам импотенцию, гадюки, привили?

-         Они, Марычка, они.

«Какой черт занес меня сюда, - думал Шепшелович, - столько в России городов! Почему я не в Таллине, с его соборами, там хотя бы звучит Бах, улицы узкие и вкусный кофе… Впрочем, какие улицы, какой кофе, опять кровать, но на эстонской кровати хотя бы говорят по-эстонски, и я бы ничего не понимал и думал бы, что это о прекрасном, о любви…»

Одна встреча на кровати чуть не стоила Шепшеловичу жизни.

Как-то под Новый год пришел Тарас с Оксаной Васильевной.

Сначала пели «Гляжу я на небо…» и Тарас мечтал стать соколом, потом погрызли кукурузу, поливая всех знакомых, затем залегли. Тарас громко рыгал, других звуков с кровати не поступало. Затем Оксана Васильевна обозвала Тараса «козлом». У него чего-то там не получалось,

и он был уверен, что во всем виновата кровать, вернее, ее расположение. Он кричал о каких-то подземных электромагнитных потоках, которые якобы пересекают кровать, а заодно и его – и начисто лишают потенции.

         Тарас отчаянно схватил кровать и начал ее переставлять. Шепшеловичу ничего не оставалось, как присосаться к ней ногами и руками на манер обыкновенной пиявки.

-         Шлюха! – орал Тарас, - какая тяжелая! Сколько в ней, падле, веса!

Он швырял кровать с обезумевшим Шепшеловичем из угла в угол, бросал на нее бедную Оксану Васильевну, бросался сам – но, видимо, ничего не получалось. Потому что после звериного рыка кровать опять летала по комнате, возносилась к потолку и рушилась вниз. Шепшелович держался из последних сил. Он подключил даже зубы, но вот-вот был готов рухнуть.

Кровать продолжала летать.

-         Всюду электромагнитные потоки, - вопил Тарас, - евреи и потоки! Я чувствую, как они проходят через мой пах!

Шепшелович уже не понимал, кто проходит – евреи или электромагнитные волны.

-         Я чувствую, как они пронзают пах мой, Оксана Васильевна. У вас они ничего не пронзают?

-         У вас вообще какой-то странный пах, - заметила Оксана Васильевна, - он всюду притягивает потоки. Не пах, а магнит какой-то. А вот у Валентина Николаевича например…

Эхо звонкой оплеухи донеслось до ушей Шепшеловича.

-         Вы моего паха не касайтесь, - строго произнес Тарас, - вы еще не знаете, на что он способен! Это не пах – это генератор!

Он снова начал носиться по комнате, ища место, свободное от подземных потоков.

-         Всюду потоки, - вопил он, - евреи и потоки!

Шепшелович заткнул пальцами уши, осторожно повернулся на правый бок, чтобы не видеть беснующегося – и вдруг заметил, как прямо перед его окном приземлился огромный космический корабль. Неземное излучение исходило от него – и Рома тихо ахнул и потерял сознание.

Очнувшись, он обнаружил рядом с собой двух инопланетян в комбинезонах.

-         Сматываемся отсюда, Шепшелович, - сказали они ему, - быстро одевайся и улепетываем!

-         Подождите! – остановил он их, - айн момент! Не будем спешить.

Сначала объясните, кто вы и как сюда втиснулись. Под кровать?

Он даже хотел потребовать документы, но потом передумал.

-         Мы умеем сжиматься, - объяснили пришельцы. – Сматываемся!

-         Возможно, вы этого не знаете, - произнес Шепшелович, - но я не вылезаю из-под кровати уже больше года. По независящим от меня обстоятельствам. Так что о полете не может быть и речи!-

Он внимательно оглядел пришельцев. – Ребята, - удивленно произнес он, - что вы мне пудрите мозги! Какие вы инопланетяне, когда вы так похожи на евреев!

-         Мы и есть евреи. Мы с планеты евреев!

-         Что, уже есть такая планета? – удивился Шепшелович. – Уже появилась?

-         Мудила, - разозлился один из инопланетян, - она появилась на сто миллионов лет раньше вашей!

-         Не шуми, - остановил его второй, - видишь, человек не в курсе дела. Надо объяснить. Понимаешь, Шепшелович, когда-то давно и у нас были и мусульмане, и христиане. Все было как у вас. Но они все перешли в иудаизм. Потому что они были очень умные – у нас атмосфера этому способствует. Они сообразили, что мы их духовно превосходим – и перебежали.

Шепшелович задумался.

-         Ребята, - сказал он, - а что, если и на земле всех в иудаизм перевести? Чтобы был мир и покой. У вас уже есть опыт. Займитесь, а?

И он с надеждой взглянул на инопланетян.

-         Нет, - ответили они, - это не получится. Время упущено. Вы слишком далеко зашли. Мы пойдем другим путем. Понимаешь?

И оба многозначительно посмотрели на Шепшеловича.

-         Может, не надо? – осторожно спросил он.

-         Почему это – не надо? – удивились евреи.

-         Это мы уже сделали. Мы уже им пошли. Видите, что получилось?

-         Земля есть земля, а еврейская планета есть еврейская планета, и нам непросто понять друг друга, - опечалились инопланетяне. – Видишь ли, Шепшелович, мы хотим забрать евреев отсюда на нашу планету. Соображаешь?

-         А, так вы из Израиля, ребята, - догадался Шепшелович, - что же вы сразу не сказали? Это же Израиль хочет собрать всех евреев!

-         Шепшелович, - строго сказали инопланетяне, - ты слишком долго лежишь под кроватью. И это не прошло бесследно. Ты узко мыслишь, Шепшелович! Израиль слишком мал, к тому же он на этой грешной земле… Ты никогда не задумывался, почему вас здесь не любят?

-         Что значит - не задумывался?! – обиделся Рома. – Еще как задумывался! Нас, если хотите знать, ненавидят из зависти. Мы – народ, который не спит сам и не дает никому заснуть.

-         А ты не дурак, - заметили пришельцы. – Но зачем вы мешаете спать тем, кто не хочет просыпаться? Зачем вы будите их… Вы с другой планеты – поэтому вас и не любят. Вы когда-то сюда случайно залетели – сбились с курса, в космосе это раз плюнуть – и забыли вовремя убраться. Вы принесли на эту землю все, что можно было ей дать – Бога, мораль, цивилизацию – уже хватит! Уже можно сматываться. Генуг!

-         Может, вы и правы, - задумчиво ответил Шепшелович, - но лично я хочу еще немного задержаться здесь. Я хочу увидеть, как сгорит этот горец. Я хочу улететь отсюда удовлетворенным. Вы не против, если я улечу удовлетворенным?

-         Твое дело, - сказали пришельцы, - мы никого не заставляем.

Хотя ваши самые мудрые евреи уже с нами. Уже акклиматизировались.

Шепшелович наморщил лоб, что-то вспоминая.

-         Скажите, - неуверенно начал он, - а Зельцер с Фонтанки 54, второй этаж… Что-то я его давно не видел…

-         Мой сосед, - кивнул головой один из инопланетян, - ходим друг к другу в гости. По шабатам.

-         Мерзавец! – разозлился Шепшелович. – Все повторял: я без тебя никуда, я без тебя ни шагу!

-         Не было времени предупредить, - объяснил сосед Зельцера, - надо было срочно улепетывать. За фарцовку взяли – куртку у иностранца купил… Первое время мы с ним намучались. Тору не знал. Мы все по Торе живем.

-         Мы тоже, - улыбнулся Шепшелович, - по сталинской.

-         А ты Тору знаешь? – строго спросил сосед.

Шепшелович откашлялся.

-         Заповеди. Все девять. Или десять.

-         Соблюдаешь?

-         Сейчас – да.

-         Почему именно сейчас? – уточнил сосед Зельцера.

-         Под кроватью это легче, - признался Шепшелович. – Ну, например, «Соблюдай день субботний – не делай никакого дела».

Я и не делаю ничего в субботу. Правда, и в остальные дни тоже. Или, например, «Не прелюбодействуй». Как я мог здесь, скажите мне, прелюбодействовать? Тут это надо мной все время делают. Украсть, сами понимаете, тоже невозможно. Я этим и раньше не занимался. И жену ближнего не желаю – зачем зря распаляться?

-         Если хочешь на нашу планету, - сурово сказали пришельцы, - чтобы Тору назубок выучил! И все мицвоты.

-         А сколько их? – поинтересовался Рома.

-         Шестьсот тридцать. Триста шестьдесят пять запрещающих по числу дней в году и двести сорок восемь повелений по числу человеческого тела.

-         Запрещающих больно много! – расстроился Шепшелович… Да и как соблюдать мне все предписания, если Богдан только свинину и жрет! И меня ей кормит!

 Инопланетяне нахмурили брови.

-         Надо лететь, пока мы твоего Богдана с его гостями не придавили, - сказали они. – Больно уж хочется, а мы, как-никак, в гостях. Как вы говорите, в братской республике…

Через мгновение ока они уже были за окном.

-         Эй, - закричал им вслед Шепшелович, - как с вами связаться? Адресок оставьте!

Но инопланетяне уже взлетели, неземной свет озарил Шепшеловича, он вновь потерял сознание, а, очнувшись, увидел мечущегося по комнате Тараса…

-         Всюду потоки, - продолжал вопить Тарас, - евреи и потоки!

Наконец он забрался в шкаф, несколько минут там мычал, ворочался, потом раздался победный вопль.

-         Оксана Васильевна, - раздалось из шкафа, - немедленно сюда! Здесь, кажется, их нет. Бегом!

В шкафу происходило что-то страшное – он ходил ходуном, взлетал к потолку, падал и вновь взмывал.

Наконец, из него выпали совершенно обессиленные Тарас и Оксана Васильевна. Они лежали на полу, на уровне Шепшеловича, и прерывисто дышали.

-         Ну, - произнес Тарас, - каков у меня пах, Оксана Васильевна, когда нет потоков?!..

Весь этот бред и гнусность разбавлял маленький, старый еврей, с длинной бородой и пейсами. О нем шла слава полового гиганта.

Его всегда видели с тремя прелестными девицами, восхищенно смотревшими на него. Попытки молодых красавцев, почти принцев, отбить девиц у старика всегда заканчивались полным провалом. Прелестницы не обращали на них никакого внимания.

-         Мальчики, - снисходительно и непонятно говорил им Арон

Яковлевич, - вы их недостойны. Вы не доросли.

         И мальчики позорно ретировались, так и не ухватив, в чем они не доросли – они были в два раза выше старика и с университетским образованием.

         Короче, Арон Яковлевич Розенцвейг был гордостью киевского еврейства.

-         Есть еще у нашего народа порох в пороховницах, - говорили евреи друг другу, - если мы можем даже в семьдесят с хвостиком! И как можем!

-         Что вы хотите, - замечали иные, - он – продолжатель славных традиций наших великих предков. Вспомните Соломона – он один обслуживал около тысячи красавиц со всех концов света. А этот – только трех.

-         Так он, поди, и постарше будет, - отвечали им.

Встречались, конечно же, и сомневающиеся.

-         Скажите, - говорили они, - вы лично знаете, почему эти красавицы так прилипли к нему? Мы лично не знаем. Может, он им платит немалые деньги, чтобы о нем говорили то, что о нем говорят. Может, он им завещал все, что у него есть? Вы знаете? Мы не знаем!

-         Вы кретины, - отвечали им, - вы – аидише кретины. И не удивляйтесь – их среди нас хватает, их есть среди нас. Это только гои думают, что мы все очень умные. И пусть себе думают… О каких немалых деньгах вы говорите? Он даже не может себе позволить маленький штыкеле «гефилте фиш», которую так обожает. И что же он им завещал? Рваное пальто или старые протекающие галоши? Нет, дорогие, вы ищете легкий выход. А евреи его никогда не находят… Вы видели его когда-нибудь, когда он с этими мейделами выходит рано утром в воскресенье от Богдана, проводя с ними всю ночь? Мы видели! На его лице блуждает загадочная, потусторонняя улыбка. И это не улыбка денежного мешка или импотента – это улыбка гиганта, получившего полное удовлетворение. Может, вы видели, с какими лицами выпархивают оттуда мейделе? С просветленными! У наших жен, чтобы они были здоровы, такой

просветленности не было после первой брачной ночи!

Встречались иногда и такие евреи, которые Розенцвейга недолюбливали. Что вы хотите – среди евреев встречаются еще иногда евреи, которые недолюбливают других евреев.

-         Он дьявол, - говорил один из них, - он сделал так, что моя сексуальная мощь перекочевала к нему! Я чувствовал, когда она перетекала. Я уловил этот момент, но не смог ее удержать. Он –

колдун!

Еврейки города и даже прекрасные представительницы других национальностей и народностей смотрели на старика с обожанием и, случалось, пытались затянуть его в постель. Но только некоторым счастливицам удалось пригласить его в гости и накормить той самой фаршированной рыбой, о которой он мечтал, после чего Арон Яковлевич вежливо откланивался. Пара мощных дам все-таки изловчилась забросить его в постель, но он изворачивался и выскакивал – сначала из кровати, потом из окна – обе жили на первом этаже…

Слава полового гиганта старика Розенцвейга продолжала парить над городом…

Когда Шепшелович впервые из-под кровати увидел Арона Яковлевича – тот вызвал у него чувство омерзения, смешанное с некоторой завистью. Не будем забывать, что к этому времени он провел под кроватью больше года, и за все время ни разу не был «на». Ему даже показалось, что таких красавиц он, возможно, никогда не видел. Первым поползновением было немедленно вылезти, причесаться и объясниться в любви! Неважно – к кому из трех! Пришлось напрячь всю волю, чтобы остаться неподвижным. «И вот этот кадохес, - подумал он, - сейчас вскарабкается на кровать и будет попеременно спать с тремя богинями! Уж лучше иметь над собой этих антисемитов, чем старого еврея-совратителя!»

Тем временем Розенцвейг снял поношенный пиджак и повесил его на спинку стула. Девушки восхищенно смотрели на него.

«Что, наконец, происходит, - подумал Шепшелович, - вос тутцах?! Зачем вы, девушки, любите этого старого мудака, эту развалину?»

И тут Розенцвейг заговорил.

-         Я извиняюсь, - сказал он, - но давайте все разденемся, чтобы эти ганефы нас ни в чем не заподозрили. Я прошу меня простить, но в этой блядской стране разрешается заниматься только блядством. Вы же знаете, для чего Богдан нам сдает эту, как они говорят, хату.

Шепшелович раскрыл от удивления рот, а красавицы, печально кивая головами, разоблачились. И старик Розенцвейг медленно разделся, с

трудом забрался на кровать, устроился между богинями и раскрыл старую книгу.

-         Итак, на чем мы с вами остановились?

-         На Теодоре Герцле, - ответила прелестница, лежавшая справа от Розенцвейга. – На его книге «Еврейское государство».

Арон Яковлевич был недоволен.

-         Вы говорите о сионизме, - пробурчал он, - а я вас спрашиваю об иврите.

-         На гласных, ребе, - сказала та, что лежала слева.

-         Гласных, гласных, - передразнил ребе, - гласных какой традиции? Масоретской, тивериадской или современной?

-         Тивериадской, - ответила красавица, лежавшая возле его ног.

-         Итак, - начал Розенцвейг, - гласные тивериадской традиции имеют следующие названия: хирик, цере, сегол, патах…

Изумленный Шепшелович схватил лежащую рядом тетрадь и начал лихорадочно записывать. В ту ночь он узнал, что иврит существует уже более трех тысяч лет, что он относится к семитской группе языков, к которой, кроме семитских, принадлежат берберские, кушитские и чадские языки. И что эта языковая семья находится в родстве с еще многими другими языками, в том числе и с грузинским.

Это сообщение Шепшеловича обрадовало.

«Не зря грузины нас любят», - подумал он, - но тут же вспомнил, что семиты-арабы евреев не жалуют…

Несколько суббот подряд Шепшелович старательно фиксировал все, о чем рассказывал Розенцвейг.

Лекции были настолько интересны, что он с нетерпением ждал появления «полового гиганта» и его эскорта. Он чувствовал себя не под кроватью, а на скамье Иерусалимского Университета. Он уже знал на иврите несколько сотен слов и даже мог объясниться в любви, правда, достаточно кратко. «Я вас люблю, - мог сказать Шепшелович, - и уже давно. У вас удивительные глаза». Он мог добавить и «уши», и «затылок», он знал эти слова, но они были бы не к месту. Он узнал многое из истории своего народа, узнал, как евреи жили в Египте и как покинули его, что они ели там и после.

В одну из суббот ребе решил побеседовать о рае.

-         Что представляет из себя сегодня еврейское счастье – мы уже знаем, - печально улыбнулся он. – Давайте подумаем, что такое еврейский рай.

И Шепшеловичу вдруг нестерпимо захотелось подумать над этим вопросом вместе с ним.

-         Почему я должен только записывать?! – возмутился он. – Почему я не могу, черт подери, думать вместе с этими богинями?

Так решил Шепшелович и вынырнул из-под кровати.

Все четверо уставились на него – скорее удивленные, чем испуганные.

-         В чем дело? – возмутился Рома. – Что вы на меня уставились? Я тоже еврей и желаю знать, что из себя представляет наш еврейский рай! Тем более, что я надеюсь попасть именно туда!

-         Откуда вы появились? – строго спросил ребе.

-         Вы что – не видели? Из-под вас! Каждую субботу я под вами – имею я право хоть раз быть вместе с вами? А? Я вас спрашиваю!

В таком случае могли бы вы объяснить, каким образом вы очутились под нами? – спросил Розенцвейг. – Вас кто-то туда подослал?

-         Усатый, - лаконично ответил Шепшелович. – Я могу оставаться на свободе только под кроватью. Таковы условия игры! Вы понимаете?

-         Нет, - честно признался ребе, - я ничего не понимаю. Их нихт ферштей! Но, несмотря на это, мне почему-то кажется, что вы приличный человек. Я редко ошибаюсь в людях.

-         Я приличный, - согласился Рома, - даже очень. Можете не сомневаться.

Прелестницы вдруг очухались и бросились натягивать на себя одежды.

 

(Читать продолжение повести)<

Опубликовано: 19-03-2011, 13:41
0

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.