Центральный Еврейский Ресурс

 

 ВЕНЕЦИАНСКИЙ  КУПЕЦ

 


-         Ну что мне вам сказать? Вы, конечно, можете не верить, но меня, Розу Абрамовну, во время войны спасли немцы, чтоб они сгорели! Точнее, немецкая бомбардировочная авиация. Если б это чертово Люфтваффе вовремя не налетело – я бы погибла. Думаю, перед вами уникальная личность, которая осталась жить благодаря бомбежке…

Если вы жили в Ленинграде, то должны знать, что до войны я была Джульеттой. Семь лет никому этой роли не поручали, кроме меня.

Перед самой войной Джульетта влюбилась, - нет, не в Ромео, это был подонок, антисемит, а в Натана Самойловича, очередного режиссера,- и должна была родить. Аборты в то время, как, впрочем, и все остальное, были запрещены. Что мне было делать – вы представляете беременную Джульетту на балконе веронского дома Монтекки?.. Нет повести печальнее на свете…

Я кинулась в «абортную» комиссию к ее председателю, удивительному человеку Нине Штейнберг. Она обожала театр, она была «а менч», она б скорее допустила беременного Ромео, чем Джульетту, и дала мне направление на аборт. Оно у меня до сих пор хранится в шкафу, потому что Натан Самойлович, пусть земля ему будет пухом, сказал: «Пусть я изменю искусству, но у меня будет сын. Шекспир не обидится…»

И я играла беременной. Впрочем, никто этого не замечал, потому что Джульетта с животом была худее всех женщин в зале без живота.

Вы можете мне не верить – схватки начались на балконе. Я начала говорить страстно, горячо, почти кричать – мне устроили овацию. Они, идиоты, думали, что я играю любовь, - я играла схватки. Натан Самойлович сказал, что это был мой лучший спектакль… Схватки нарастали, но я все-таки доиграла до конца, добежала до дома падре Лоренцо и бросилась в гроб к Ромео.

Прямо из гроба меня увезли в родильный дом. Измена Натана Самойловича искусству дала нам сына. Чтобы как-то загладить нашу вину перед Шекспиром, мы назвали его Ромео. Но эти черти не хотели записывать Ромео, они говорили, что нет такого советского имени Ромео, и мы записали Рома, Роман – еврейский вариант Ромео…

Я могла спокойно продолжать исполнять свою роль – взлетать на балкон, обнимать, любить, но тут… нет, я не забеременела снова – началась война.

Скажите, почему можно запретить аборты и нельзя запретить войну?

Всегда не то разрешают и не то запрещают.

Натан Самойлович ушел на войну, уже не режиссером, а добровольцем, - у них была одна винтовка на семерых, «и та не стреляла», как он писал в первом письме.

Второго письма не было…

Мы остались с Ромео. Я продолжала играть, но уже не Джульетту. Я играла народных героинь, солдаток, партизанок. И мне дали ружье.

Я была с ружьем на сцене, он в окопе – без. Скажите, это нормальная страна?

Весь наш партизанский отряд на сцене был прекрасно вооружен. У командира был браунинг. В конце мы выкатывали пушку. Вы представляете, какое значение у нас придавалось искусству?

Мы храбро сражались. В конце меня убивали.

Со временем партизанский отряд редел: голод не тетка – пирожка не поднесет. Командира в атаку поднимали всей труппой – у него не было сил встать. Да и мы шли в атаку по-пластунски. Политрука посадили: он так обессилел, что не мог произнести «За Родину, за Сталина!», его хватало только на «За Родину…» - и он сгинул в «Крестах».

Истощенные, мы выходили на сцену без оружия, некому было выкатить пушку, некому было меня убить…

И, чтоб спасти своего Ромео, Джульетта пошла на хлебозавод.

Вы представляете, что такое в голод устроиться на хлебозавод? Это примерно то же, что в мирное время устроиться президентом. Туда брали испытанных коммунистов, несгибаемых большевиков с большой физической силой.

Вы представляете себе Джульетту несгибаемой коммунисткой с железными бицепсами? Но меня взяли, потому что директор, красномордый, несмотря на блокаду, очень любил театр, вернее, артисточек. Вся женская часть нашего поредевшего партотряда перекочевала из брянских лесов на второй хлебозавод. Я могу вам перечислить, кто тогда пек хлеб: Офелия, Анна Каренина, все три чеховские сестры, Нора Ибсена, Укрощенная Строптивая и Джульетта…

Мы все устроились туда с коварной целью – не сдохнуть!

Каждое утро я бросала моего Ромео и шла на завод. Я оставляла его с крысами, моего Ромео, они бегали по нему, но он молчал – он ждал хлеба.

И я приносила его. Я не была коммунисткой и у сердца носила не партийный билет, а корку хлеба. Каждый день я выносила на груди хлеб, я

несла его словно динамит, потому что, если б кто-то заметил, - меня б расстреляли, как последнюю собаку. Чтобы расстрелять, у них всегда есть оружие. Меня бы убили за этот хлеб – но мне было плевать на это. Я несла на своих грудях хлеб, и вахтер, жлоб из Тамбова, ощупывая меня на проходной, не решался прикоснуться к ним. Он знал, что я Капулетти, и сам Ромео не смел касаться их…

         И потом, даже если бы он посмел!.. Вы знаете, актрисы умеют защищать свои груди.

         Я выходила в ночной город. Я шла по ночному Ленинграду и пахла свежим хлебом.

         Я боялась сесть в трамвай, шла кружными путями, Обводным каналом. От меня несло свежим хлебом – и я боялась встретить людей. Я пахла хлебом и боялась, что меня съедят. Даже не то что меня, а хлеб на моей груди.

         Я вваливалась ночью в нашу комнату с затемненным окном, доставала хлеб – и у нас начинался пир. Я бывала в лучших ресторанах этого мира – ни в одном из них нет подобного блюда. Ни в одном из них я не ела с таким аппетитом и с таким наслаждением.

         Ромео делил хлеб ровно пополам, при свече, довоенной, найденной под кроватью, и не хотел взять от моей порции ни крошки. Он учил меня есть.

-         Жуй медленно, - говорил он, - тогда больше наедаешься.

Наша трапеза длилась часами, в темноте и холоде блокадной зимы.

Часто я оставляла часть хлеба ему на утро, но он не дотрагивался до него, и у нас скопился небольшой запас.

Однажды Ромео отдал все это соседу-мальчишке за еловые иглы.

-         Твоей матери нужны витамины, - сказал этот подонок, - иначе она умрет. Дай мне ваш черствый хлеб, и я тебе дам еловых иголок. Там витамины и хлорофилл. Ты спасешь ей жизнь.

И Ромео отдал.

Он еще не знал, что такое обман.

Я не сказала ему ни слова и весь вечер жевала иглы.

-         Только больше не меняй, - проговорила потом я. – У нас сейчас столько витаминов, что их хватит до конца войны…

Этот подонок сейчас там стал большим человеком – а гройсе пуриц. Он занимается все тем же: предлагает людям иголки – витамины, хлорофилл…

Директор, красномордый жеребец, полнел, несмотря на голод. Какая-то партийная кобылица помогла ему комиссоваться и устроила директором. Он не сводил с меня своих глупых глаз.

-         Тяжело видеть Джульетту у печи, - вздыхал он, - это не для прекрасного пола, все время у огня.

-         Я привыкла, - отвечала я, - играла роли работниц, сталевара.

-         И все же, - говорил он, - вы остались у печи одна. Офелия фасует, Дездемона – в развесочном и все три сестры – на упаковке.

-         Я люблю огонь, - отвечала я.

Я не хотела бросать печь, потому что путь к распаковке лежал через его конюшню…

Однажды, когда я уже кончила работу и, начиненная, шла к проходной, передо мной вдруг вырос кобель и попросил меня зайти в свой кабинет.

На мне был хлеб, это было опаснее взрывчатки.

Он закрыл дверь и нагло, хамски начал ко мне приставать.

Я вас спрашиваю: что мне было делать?

Если б я его ударила – он бы меня выгнал, и мы бы остались без хлеба.

Если б я уступила – он бы все обнаружил, - и это расстрел.

Что бы я ни сделала – меня ждала смерть.

Он пошел на меня.

Отступая, я начала говорить, что такой кабинет не для Джульетты, что здесь противно, пошло… Он наступал, ссылаясь на условия военного времени. Я орала, что привыкла любить во дворцах, в веронских палаццо, и всякую чушь, которая приходила в голову, потом размахнулась и врезала ему оглушительную оплеуху.

Он рассвирепел, стал дик, злобен, схватил меня, сбил с ног, повалил и уже подступал к груди.

Я попрощалась с миром.

И тут - я всегда верила в чудеса! - завыла сирена – дико, оглушительно, свирепо. Сирена воздушной тревоги выла безумно и яростно, - наверно, мне это казалось…

Он вскочил, побежал, путаясь в спущенных штанах, - как все подонки, он боялся смерти, - штаны падали, он подтягивал их на ходу на свою трясущуюся белую задницу, и я засмеялась, захохотала, впервые за всю войну, и прохохотала всю воздушную тревогу, - это, конечно, был нервный приступ: я ржала и кричала «данке шен, данке шен» славному Люфтваффе, хотя это было абсолютным безумием…

До бомбоубежища он не добежал, его ранило по дороге шрапнелью, и вы не поверите – куда! Конечно, война – ужасная штука, но иногда шальная шрапнель – и все!..

Мы ожили – я, Дездемона, Офелия, Укрощенная Строптивая. Мы пели «Марш энтузиастов»…

Он потерял к нам всякий интерес. И к театру. И вообще – к жизни. Он искал смерти – он потерял все, что у него было. Вскоре он отправился на фронт. Рассказывают, что он дрался геройски, - так мстят за святое,

причем, как утверждали, целился он не в голову…

Прорвали блокаду, мы выехали из Ленинграда через Ладогу, в Сибирь, после войны вернулись, жили еще лет двадцать на болоте, а потом вот приехали в Израиль. Я играла на иврите, уже не Джульетту – ее мать, потом кормилицу.

Живем мы втроем – я, Ромео и Джульетта. Вы не поверите – его жену зовут Джульетта.

Сплошной Шекспир…

Я как-то сказала ему, чтобы он женился на женщине, от которой пахнет не духами, а свежим хлебом, - и в кибуце он встретил Джульетту.

Он был гений, мой Ромео – он играл на флейте, знал китайский, водил самолет. И вы не поверите, кем он стал – директором хлебозавода в Холоне. Мне стало плохо – я все еще помнила того. Из этого вот шкафа я достала старинное направление на аборт и стала махать перед его красивым носом.

-         Что это? – спросил он.

-         Направление на аборт! На который я не пошла. Но если б я знала, кем ты станешь!.. Ты же все умеешь – стань кем-нибудь другим. Инженером. Философом. Разводи крокодилов!

Но кто слушает свою маму?

Иногда вечерами он приходит и достает из-под рубашки горячую буханку.

-         Дай мне лучше еловых иголок, - говорю я, - мне необходимы витамины…

 

Опубликовано: 2-05-2011, 23:10
1

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.