Центральный Еврейский Ресурс
Карта сайта

Версия для печати


Александр и Лев Шаргородские

Молочник Розенкранц. Продолжение (Читать Первую часть)

 

Глаза их не видели рыбы три года, желудки – пять. Омаров и авокадо они вообще не видели никогда. И не слышали о них. Труппа умирала есть, и больше всех Бугаев. Но он пересилил себя.

-         До начала ужина, - торжественно произнес он, - хотелось бы спеть.

Он обнял Розенкранца.

-         Тум бала, тум бала, тумба-ла-лайка, - затянул он.

- Тум бала, тум бала, тумба-ла.., - подхватил Розенкранц. У него оказался бархатный баритон. Труппа с плохо скрываемой ненавистью наблюдала за солистами.

-         Пойте, бляди! – приказал Бугаев.

-         …тум балалайка, - подхватила труппа, - шпил, бабалайка…

-         …тум балалайка, - закончили все хором, - фрейлех зол зайн!

Потом полилось «Алейхем Шолом Алейхем», «Аллилуйя», «Иерушалаим шел заав». На «Бренд, май штетеле, бренд» горящие еврейские местечки пронеслись перед глазами Розенкранца. Барон разрыдался.

Затем Бугаев предложил всем встать и затянул «Атикву».

-         Я не понимаю, - прервал себя Ариэль, - почему ему так хотелось в Японию? Бугаев был великим актером, он околдовал Розенкранца, он засыпал его афоризмами из Торы, хасидскими притчами, высказываниями мудрецов.

-         А помните, у рабби Акивы.., - рычал он.

Розенкранц уже ничего не помнил. Лилось шампанское. Играл маленький оркестр. Гремели тосты. Он сорвал со своей руки огромные часы с бриллиантами и напялил их на широкое запястье Бугаева. Тут же перед его очами замелькали другие руки – толстая кисть Голды, нежные ручки передних ног, худое запястье Кнута.

Супруга Розенкранца Китти набросила на шею Кнута «хай» на золотой цепочке. Розенкранц натягивал на кого-то перстень. Задние ноги лошади отхватили массивный подсвечник.

-         А помните у Иегуды Галеви? – орал Бугаев. – «Я на Западе, а сердце на Востоке, без остатка. Моя пища так безвкусна и откуда ей быть сладкой…»

Розенкранц раскрыл подвалы. Тащили ящики Бордо, бутылки Бургундского, одну подаренную лично Ротшильдом. Бугаев выдул ее торжественно из горла. Другие уже тянули вина девятнадцатого столетия. Бывшая Голда лакала из запасов Наполеона Третьего.

Взволнованный Кнут носился между актерами.

-         Прекратите пить, - умолял он, - я знаю, что вылазит из ваших пьяных хайл!

-         А вот и еще бутылочка! – провозглашал Розенкранц. – Шато Нёв, Четырнадцатого года!

-         А ну, подайте ее сюда, - орал Бугаев, - из праха создан сын человеческий и в прах вернется! Отчего же нам не пить в промежутке?

-         Закрой хайло, алкоголик! – угрожающе шептал Кнут.

-         «Аидише мамэ», - затянул Бугаев и обнял задние ноги лошади.

Розенкранц рыдал на его груди. Внезапно он разогнулся, сорвал с себя

золотой магендавид и нацепил его на бычью шею Бугаева.

-         «Аидише папэ…», - начал тот.

-         «Аидише папэ…», - завыла вся труппа, протянув свои раскрасневшиеся шеи к Розенкранцу.

Тот вдруг стал задумчив. Отблеск истины лег на его лицо.

-         Вы евреи, - голосом пророка вдруг произнес он, - признавайтесь,

хаверим, вы – евреи?!

Все перестали выть. Замолк оркестр. Было слышно, как над столом летала одинокая пчела.

После секундного замешательства первым признался Бугаев.

-         Да, - покаянно произнес он, - мы записались русскими! Кем мы могли еще записаться в этой антисемитской стране?.. Финкельштейн! – он вдруг протянул руку Розенкранцу, - Абрам Евсеич Финкельштейн!

-         Абраша! – Розенкранц обнял его.

-         Моше! – простонал Бугаев и похлопал барона по плечу.

Затем он начал представлять труппу:

-         Венька Блох, Сарра Шлепер, Шимон Шмок, Шмульке Тохес – ему не хватало еврейских имен, и он использовал знакомые слова.

-         За «тохес» в Ленинграде набью морду! – пообещал Курдюмов.

Розенкранц поочередно обнимал обалдевших актеров.

-         Барух Ашем, - говорил он, - Барух Ашем…

Наконец Бугаев дошел до Кнута.

-         Фёдор Зуев, - вздохнул он. – Ничего не поделаешь.

И развел руками.

Розенкранц насторожился.

-         Простите?

-         Не хочется от вас скрывать, Моше, - произнес Бугаев, - нашего режиссера звать Федор Иванович Зуев. Он единственный настоящий гой в нашей труппе. Простите, так уж получилось.

Кнуту нестерпимо захотелось пнуть Бугаева ногой, как это изредка делал Тевье с лошадью, когда она вдруг начинала ускорять шаг во время молитвы. И он сделал это.

-         Уволю, - процедил он, - вернемся в Ленинград – выгоню, как собаку!

-         Бросьте ваши антисемитские штучки! – отрубил Бугаев и повернулся к барону, - Федор Иванович вынужден был перейти в иудаизм. Там, наверху, ему заявили: или станешь евреем, хотя бы временно, или…

-         Но почему? – перебил его Розенкранц. – Зачем им было это нужно?

-         Эти антисемиты хотели, чтобы еврейский спектакль поставил еврей. Так сказать, пустить всем вам пыль в глаза.

Розенкранц отечески потрепал Федора Ивановича за гриву. Потом по-братски осмотрел труппу.

-         Я вам всем помогу вернуться в лоно, - торжественно пообещал он, - завтра в семь, в синагоге.

На вилле встал ужасающий вопрос – или завтра возвращаться в Россию, или, так сказать, в лоно.

-         Мы согласны, - ответил за всех Бугаев, - пора уже возвращаться. А то засиделись.

Кнут молчал.

-         А вы возвращайтесь в свое лоно, Федор Иванович, - предложил ему Бугаев.

-         Задушу! – процедил Кнут.

-         Чтобы нееврей перешел в иудаизм, - сказал барон Адольфу, - надо два-три года, но у меня есть связи, и я постараюсь ускорить.

Он подошел к Кнуту и снял с его тонкой шеи «хай».

-         Извините, вы не имеете на него права. Вот когда перейдете…

Русский, поставивший такой спектакль, имеет моральное право на переход.

-         Не уверен, - вставил Бугаев, - он запретил лошади картавить. Он не хотел отпускать Тевье в Израиль…

Начали пить за переход в лоно. За переход почему-то хлестали водку. Подвалы пустели – у Розенкранца были целые отсеки с русской водкой, вы не забыли – он был родом из России. Московскую мешали со Столичной, запивая ее Сибирской. Тевье с передними ногами лошади танцевал на столе. Под столом что-то выла бывшая Голда, остальная часть труппы напихивала принесенные сумки яствами со стола.

Кнут стоял на коленях у восточной стены. Он молил Бога, чтобы эти сукины дети не раскрыли свои хайла.

Ариэль остановился.

-         Это волнующий момент, - сказал он, - каждый раз, когда я дохожу до него, у меня пересыхает горло. Закажите мне шампанского – я хочу выпить стакан старого бургундского… Так вот, Бог не услышал – там стоял дикий гвалт – и хайла раскрылись.

Бугаев, в жилах которого уже текла водка, повис на хрустальной люстре под лепным потолком – я надеюсь, вы не забыли сон Кнута – и глядя остекленевшими глазами на Розенкранца, нежно, пуская слезу, спросил:

-         Зачем вы продали Россию, барон?

-         Что? – не понял барон.

Видимо, он давно не беседовал с висящими на люстрах.

-         Кому вы продали Расею, Розенкранц? – плакал Бугаев.

Розенкранц взял бутылку «перье» и долго лил себе на голову.

Наконец он заговорил:

-         Я родился в Одессе, - напомнил он, - я продал Украину.

Лед был в голове мецената. Бугаев мгновенно протрезвел. Он понял, что это трагедия. Ее финал. Он упал с люстры  в блюдо с крабами.

В отель они тащились пешком. Семь километров.

-         О, Одесса, - стонал Бугаев, - звезда моего детства! Почему вы,

Адольф, не досмотрели свой сон до конца? Куда вы неслись, я вас спрашиваю?

-         Заткнитесь! – рявкнул Кнут. – Сколько раз я вам говорил, Бугаев – если вы не любите евреев, то хотя бы должны быть трезвым. Водка и антисемитизм несовместимы. Как гений и злодейство. Стоит в человека войти капле водки, как из него тут же вылазит антисемит. Это сказал не я, это сказал один мудрый еврей.

-         Почему вы мне об этом не сообщили раньше, Адольф Абрамович? – стонал Бугаев.

-         Я – Федор Иванович, - огрызнулся Кнут, - мне еще два года до перехода в вашу веру…

Через несколько недель театр уже гастролировал в Сибири.

Бугаев сошел с ума. Прямо во время спектакля о бригаде коммунистического труда, отказавшейся от премии.

-         Отдайте мне мою премию! – вдруг завопил он. – Это все, что у меня осталось… О, Одесса, звезда моего детства! Зачем я продал Россию?!

-         Ты продал Украину, - напомнила ему верная Голда.

Бугаева долго лечили, восточным иглоукалыванием, но, видимо, не туда кололи – он бросил пить и перешел в иудаизм…

Ариэль погладил молодую бородку.

-         А что стало с Кнутом? – спросил Поляков.

-         С Кнутом? – переспросил Ариэль. – Он стал чуть-чуть мудрее.

Он перестал суетиться, ему надоело вертеться. Его это больше не возбуждает. Возможно, он заржавел… Помните, у Вольтера: «Люди похожи на флюгера, которые перестают вертеться лишь тогда, когда заржавеют». Кнут остался здесь. Он заказывает старое бургундское и пьет новое божоле. Кнут проходит «гиюр», мой друг. На Западе это дольше, чем на Востоке. Ему остался еще год. Поэтому не вздумайте заказывать свинину. Пригласите-ка лучше Федора Ивановича в китайский ресторан. Вы умеете есть палочками?..

 

                  
Опубликовано: 30-05-2011, 23:06
0

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.

Ралли в Вирджинии

Сегодня, 08:19 0
Ралли в Вирджинии