Центральный Еврейский Ресурс

ВЕРАНДА  С  ОКНАМИ  НА  ГУЛАГ

 

       Лучшие годы жизни я провел в ГУЛАГе.

         Там было действительно хорошо – играла легкая музыка, росли львиный зев и анютины глазки, покачивались георгины, летал над волейбольной сеткой мяч, и из горла гипсовой цапли била прозрачная струя фонтана, брызги которого при сильном ветре орошали мужественное тело товарища Сталина, чья бронзовая статуя возвышалась при входе в центральное здание.

         Почти каждый день одноногая цапля умывала вождя в потертой шинели. Восемь лет трудолюбивая птица умывала его, пока кому-то не пришло в голову, что цапля не столько умывает вождя, сколько плюет на него.

         И цапле заткнули глотку!

         То ли забыли выключить воду, то ли сработал эффект сообщающихся сосудов, а, может быть, это была просто одна и та же труба, но фонтан неожиданно забил из глотки вождя и учителя. Причем гораздо сильнее и выше, чем из цаплиной.

         Сталин напоминал Самсона из Петродворца. Раскрыв пасть, вождь поливал цаплю, клумбы, стол для пинг-понга, беседку и прогуливающихся отдыхающих, которые радостно улыбались, явно воспринимая душ, как целебный. По стойке «смирно» они часами стояли под целебными струями, вырывающимися из глотки Иосифа Виссарионовича, и благодарили его, такого родного и доброго.

         Вскоре оказалось, что прорвало не водопровод, а канализацию. Но никто не решался сообщить эту новость: кто мог набраться смелости сказать, что изо рта светоча била моча отдыхающих, число которых все время увеличивалось под упругой струей…

         Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы начальника не расстреляли, заместителя не посадили, сантехника Кешу не сослали в Коми, а вождю очень тактично и ласково не залили рот свинцом. И только тогда отдыхающие перестали принимать душ…

         Да, это был санаторий, санаторий Главного Управления лагерей, или ласкательно, или, если хотите, уменьшительно – ГУЛАГ.

         Тогда это слово знали только мы, и кто бы мог подумать, что оно вскоре станет таким популярным, всемирно известным, почти как кока-кола или «Калинка-малинка»?!

         По гладким асфальтовым дорожкам этой здравницы прогуливались следователи, оперы, надзиратели, прокуроры, члены троек, трибуналов и прочие милые люди в белых шелковых бобочках и широких парусиновых штанах.

         Одним словом – «Белеет парус одинокий»…

         Намаявшись за год, они принимали здесь сероводородные ванны, ультрафиолетовые лучи, лечебные грязи, душ Шарко, и, как вы уже знаете, душ вождя и учителя.

         Отдыхающие любили валяться на золотом песочке, барахтаться в море и ухаживать за дамами, которые регулярно приезжали туда, специально, чтобы за ними ухаживали.

         Но больше всего они гуляли по дорожкам. Они гуляли по этим дорожкам, и отовсюду им улыбался Сталин.

         Где бы они ни были в этом санатории – всюду он им улыбался.

         Так уж было устроено это лечебное заведение. Говорят, архитектор за это даже получил сталинскую премию.

         И действительно, надо было быть гением, чтобы добиться, что даже во время приема пищи, или игры в преферанс, или в туалете – вас всюду сопровождала улыбка вождя.

         Даже завхоз санатория не мог точно сказать, сколько в общей сложности на подчиненной ему территории было бюстов, портретов, барельефов, витражей и скульптур верного продолжателя дела Ленина.

         Но мы подсчитали – их было двенадцать.

         Самый большой Сталин висел на водолечебнице. В нем было метров пять роста, размер его усов превосходил размах крыльев горного орла, и на каждой руке, по-отечески улыбаясь, он держал минимум по десять краснощеких детей – октябрят, пионеров и даже нескольких комсомольцев.

         Мы знали, что Сталин могуч, но не думали, что настолько!..

         Второй по величине Сталин сидел в обнимку с Лениным. Причем было явно видно, что Ленин ему очень нравился. Он прямо глаз не мог от него оторвать. Одна рука его даже лежала на коленях Ленина, и он так смотрел в его чистые глаза, что можно было подумать, что это два гомосексуалиста.

         Но мы не могли этого подумать – мы тогда и не слыхали такого слова…

         Эта влюбленная пара улыбалась нам, отдыхающим и всему прогрессивному человечеству. Над ними парили голуби мира.

         Несколько вождей висело над танцплощадкой, в уютной беседке и в кабинете главврача. А один, гипсовый, стоял прямо посреди клумбы, утопая в цветах. На постаменте золотом было высечено: «Любимому Иосифу Виссарионовичу от верных чекистов».

         Бюст был огорожен черной чугунной решеткой.

-         Точно, как на могиле, - заметила бабушка, когда мы однажды взяли ее с собой.

Что было бы с нашей бабушкой, если б кто-либо из сталинских

соколов пролетал мимо, представить нетрудно.

-         Что ты говоришь?!! – обалдели мы.

-         Нет, если б он был простым человеком. А так, конечно, его похоронят, почти как Ленина…

Больше мы бабушку в ГУЛАГ не приглашали. На всякий случай…

Когда мы не болтались по взморью, не ездили на электричках, не заплывали далеко, за четвертую мель, а шли в ГУЛАГ, все были спокойны: мама, тетя Даша, бабушка.

-         Дети в ГУЛАГе, - радостно говорили они друг другу, - нечего беспокоиться.

Там нельзя было утонуть, сорваться с подножки, попасть в «кхучу» на реке, как говорила бабушка, попасть в дурную компанию.

Все любили ГУЛАГ. Когда мы были там – мы становились «киндерлах» и «ингелах», а не «бурджюкес»…

Люди в бобочках были приветливы с нами, звали играть в пинг-понг, показывали карточные фокусы и рассказывали истории из своей героической жизни.

А по вечерам мы с ними смотрели индийские фильмы. И герои – плакали. Это была эпоха индийских фильмов, и двухсерийный «Бродяга»  покорял мужественные сердца.

-         «Абара гу», - пели на хинди следователи.

-         «Абара я», - подпевали надзиратели.

-         «Никто не ждет меня», - стонали их дамы.

Над всей страной звучал сводный хор сталинских соколов и их подруг…

После обеда хористы читали «Правду», отгоняли ею мух, а потом дремали, прикрывшись ею. Десятки «Правд» колыхались на красных мордах. Под «Правдой», сопели, урчали, храпели.

Чего только ни делали в те годы, прикрывшись правдой…

Вечером, напялив костюмы, гремя орденами и медалями, они отправлялись на танцы.

Радиолы играли «румбу», вальс-бостон, краковяк и падепатинер, но все танцы они танцевали совершенно одинаково, шаркая ногами обязательно не в такт музыке и положив огромные лапы на спины плечистых подруг.

Раскрасневшиеся от портвейна полковники и лейтенанты пылко повествовали дамам о своей необычной и опасной профессии, и дамы, пунцовые от гордости, что близки с такими людьми, тихо удалялись с ними в сторону моря…

На площадке оставались женщины, с которыми не танцевал даже завхоз, и они приглашали друг друга, а иногда даже и нас…

Вскоре вечер заканчивался.

В густой темноте июньской ночи мы возвращались домой.

-         Что сказать вам, москвичи, на прощанье? – пел в теплой ночи Утесов.

-         Доброй вам ночи, - пел Леонид Осипович.

В кустах стрекотали цикады и бряцали ордена капитанов…

И на следующее утро, едва проснувшись, мы во всю прыть снова бежали в ГУЛАГ.

Но мы были не единственные в нашей семье, кто постоянно пропадал в ГУЛАГе. Наш папа тоже был там. И если мы хотя бы возвращались ночевать домой, то он не делал и этого.

Пять лет подряд папа ночевал там!

Это был несколько другой ГУЛАГ, где «соколес», как говорила бабушка, порхали не в бобочках, где папа не играл в пинг-понг и не танцевал с дамами, а если и принимал грязевые ванны, то, как выражался дядя Нема, несколько другого коленкора…

Когда наш папа, как и всякий порядочный человек, угодил в тюрьму, дядя Нема и тетя Даша были единственными во всем мире людьми, которые слали ему письма и посылки.

Посылки отправлялись регулярно, каждый месяц.

Там была всякая всячина, но какая вкусная – сгущенное молоко, головки латвийского сыра, баночки паштета, вобла и свиная грудинка!

Не только папа ждал этих посылок – их ждал весь лагерь.

И между нами – даже начальник.

Потому что начальник очень любил тети Дашины домашние изделия, особенно «лэках». Даже будучи антисемитом, он обожал еврейские национальные лакомства.

Начальник боролся с этим. Но желудок был сильнее идеологии.

Поговаривали, что из-за этой странной любви в лагере было гораздо больше евреев, чем в других…

Когда, закрывшись в кабинете, он жадно жевал тети Дашино творчество – можно было быть спокойным: ни наказаний, ни шмонов, ни карцеров в лагере не предвиделось. Из-за этой страсти папе пришлось отсидеть в лагере лишний месяц…

Когда приходила посылка – там был национальный праздник.

Доставалось каждому - папа не обижал ни воров, ни «медвежатников», ни троцкистов, ни правых, ни левых, ни бундовцев, ни врагов народа. Печенки и сыры тети Даши и дяди Немы как-то незаметно объединяли все партии и направления, политических и уголовников, врагов народа и его друзей.

И казалось, что только постоянная нехватка продуктов питания в стране привела к столь резкому обострению классовой борьбы…

Наевшись, все классы успокаивались, и в лагере царил мир и

порядок.

И даже часовые на сторожевых вышках могли отставить карабин и немного полюбоваться луной…

Можно было бы, конечно, написать о влиянии продуктов питания на ход истории и даже сравнить это с ролью личности, но все как-то не хватает времени…

Все любили папу, вообще – потому что он такой добрый и в частности – потому что у него такой «лэках» и такие редкие дядя Нема и тетя Даша…

Они б наверняка любили и бабушку, все эти враги и друзья народа, но бабушка посылками не занималась.

Она боролась за нашего папу.

Нет, она не писала писем Сталину и не слала посланий в Верховный Совет и в Совет Министров – бабушка не любила стучаться в закрытый дом и тянуть за хвост дьявола.

И не любила будить зверя.

Впрочем, когда он спал в этой стране?..

К тому же она не умела писать по-русски, а Верховный Совет на идиш не говорил.

И только один раз она потянула черта за хвост – она написала письмо Кагановичу.

-         Майн таэре Лэйзер, - писала она на идиш…

Но Лэйзер не ответил. Видимо, заседая в Кремле, он подзабыл язык своего голоштанного детства.

Тогда бабушка взяла лист бумаги и снова написала.

-         Лэйзер, - писала она уже без «майн таэре», - мы родились в одном местечке. Мы бегали вдоль одной и той же реки. И воровали яблоки в одном и том же саду. Но потом наши пути разошлись – ты угодил в Кремль, а мой таэре зять – в тюрьму. Но можешь мне поверить, он не хуже нас с тобой. Зай гезунд. Твоя Рэйзел.

Лазарь как воды в рот набрал.

Бабушка, конечно, понимала, что была война в Корее, неурожай и империализм – и у Лэйзера времени, естественно, было мало.

К тому же обнаружилось дело врачей – евреев в белых халатах, и Лэйзер должен был в первую очередь спасать их.

В стране было три миллиона евреев и всего один в Кремле.

Лэйзер не мог разорваться!..

Поэтому бабушка просто тактично напомнила.

-         Лэйзер, таэре, мой зять тоже аид. Хотя и не врач… Поборись за него тоже.

И в этот раз пришло письмо. Но не от Лэйзера – из милиции.

Бабушку срочно вызывали в местное отделение.

Мы провожали ее туда всей семьей. Некоторые считали, что она вскоре передаст личный пример папе.

Принимал ее румяный майор.

-         Вы писали нашему любимому Лазарю Моисеевичу? – спросил он.

-         Лэйзеру?! – переспросила бабушка.

-         Это Лазарь Моисеевич! – строго поправил майор.

-         Для вас! – сказала бабушка, - а для меня вообще Лазик. Если б вы видели, как он воровал яблоки, вы бы…

-         Что?! – побагровел майор, - Лазарь Моисеевич воровал?

-         Это не ваше дело, - заметила бабушка, - между нами, он был даже в меня влюблен.

Румяный майор после этого заявления побелел и предложил, наконец, бабушке стул. Причем свой.

-         Я вас слушаю, - сказала бабушка, - располагаясь за майорским столом.

-         Видите ли… - заикаясь, начал майор…

-         Бикицер, – сказала бабушка, - Лэйзер выпускает моего зятя или нет?

-         Раиса Филипповна, – вновь начал майор.

-         Меня зовут Рэйзел Хаимовна, - поправила бабушка.

-         Рэй-зул Ху-у …Хаимовна, - замялся майор…

-         Ну?!

-         Лазарь Моисеевич просил вам передать, что если вы не перестанете писать, то не зять приедет к вам, а вы поедете к зятю…

-         Это не Лэйзер, - сказала бабушка дома, - это  ганеф!

Тетя Даша закрыла окно – двор был полон людей.

-         Ша, - сказала она, - ша…

-         Он и тогда был ганеф, - продолжала бабушка, - я просто не хотела ему напоминать.

Впрочем, она всех наших руководителей, кем бы они ни были, и какой бы пост ни занимали, и как бы ни именовались, называла одним простым словом – «ганеф»!

Мы, тогда пионеры, верные ленинцы и антисемиты, возмущались, но впоследствии, после смерти каждого из них, оказывалось, что бабушка была права…

Она была просто ясновидящей. Видимо, пробежки вдоль реки с одним из них сделали ее такой прозорливой.

Короче, бабушка писем больше не писала. Она решила пойти другим путем – тем более, что идти было недалеко – через дорогу, через нашу улицу Пиестатнес.

Бабушка пошла в ГУЛАГ.

Более того, она посылала туда нас, тетю Дашу, дядю Нему, который приезжал усталый после работы и вместо пляжа должен был идти в лапы оперов, она посылала туда всех друзей и знакомых – а вдруг там случайно отдыхает начальник папиного лагеря! Почему бы ему было не отдохнуть. Или его заместителю… Или его знакомому. Тем более, он так обожал «лэках», а до «лэкаха» было рукой подать – перейти дорогу в обратном направлении.

Но основную тяжесть она, конечно, взяла на себя. Если хотите, она сама сослала себя в ГУЛАГ.

С утра до вечера она болталась среди шелковых бобочек.

-         Я извиняюсь, - обращалась она к первому попавшемуся, - вы сами откуда будете?..

Как вы догадались, бабушка занялась вербовкой.

И первым, кого она завербовала, был полковник. Вернее, полковничиха. Бабушка считала, что жена полковника гораздо важнее, чем сам полковник. Она поймала супругу на «лэках». Полковничиха была падка на сладкое и выдала бы все тайны, если б знала.

Затем бабушка дополнительно сообщила ей, что ее муж, наш дедушка, был чекистом и погиб, гоняясь за врагом народа.

-         Но он его поймал? – с полным ртом спросила полковничиха.

-         Что за вопрос! – ответила бабушка. – Сначала поймал, а потом уж погиб. Он бы не позволил себе иначе!

Если б наш дедушка услышал, кем его окрестила любимая жена, - он бы умер второй раз.

Потому что не он гонялся, а за ним. А куда он мог уплыть на своей барже?..

Бабушка настолько подружилась с полковничихой, что та ее даже пригласила на следующее лето в лагерь к мужу.

-         Вы не представляете, какая там у нас тайга.

-         Спасибо, - поблагодарила бабушка, - но сначала вы к нам. И пожалуйста – с супругом…

Полковничья пара явилась ровно в семь. Полковник столом был явно доволен. Бабушка подкладывала ему еду, все время приговаривая:

-         Кушайте, кушайте…

-         Погодите, мамаша, - повторял полковник, - сначала выпьем.

Бабушка начала разливать водку. Причем водку в рюмки, а минеральную воду – в фужеры.

-         Путаете, мамаша, - крякнул полковник, - водку, пожалуйста, в фужеры, а водичку в рюмочку.

Так он и пил. Мы дважды бегали за белоголовой. Он пил, а жена жевала. И если полковник на глазах хмелел, то жена на глазах толстела… Ее живот, словно тесто, в которое дали больше дрожжей, чем надо, быстро

и уверенно вздымался над столом.

И бабушка решила, что тесто – готово! И можно начинать печь! И она начала.

Подлив себе вишневой наливки и высоко подняв рюмку, она без запинки сказала:

-         За здоровье отца народов!

Полковник осушил фужер, а его жена проглотила три булочки с маком.

Бабушка тут же налила вторую рюмку.

-         За здоровье матери народов! – произнесла она. И открыла было рот, чтобы опрокинуть туда густую наливку, как полковник подозрительно спросил:

-         Это простите, о какой матери? Кого вы имеете в виду?

-         Жену отца, - невозмутимо ответила бабушка.

-         А вы разве не знаете, что мать умерла?!

-         Боже мой, - вскрикнула бабушка, - что вы говорите? Когда?!

Полковник замялся. Он не помнил.

-         Налейте, мамаша, - вместо ответа произнес он, - за помин души матери!

-         Какое несчастье, - причитала бабушка, выпивая за помин, - я представляю, как трудно ему одному.

-         В каком смысле? – поинтересовался полковник.

-         В смысле воспитания, - объяснила бабушка, - вы понимаете: отец-одиночка? Моя дочь воспитывает всего двоих – и то, как ей тяжело, а у него миллионы!!!

-         Вы за него не волнуйтесь! – сказал полковник.

-         Как это за него не волноваться?! – возмутилась бабушка.

-         Вы меня неправильно поняли, - спохватился тот, - волноваться надо.

И он начал демонстративно волноваться. А затем вдруг спросил:

-         А где отец-то?

-         Как где? В Кремле, - ответила бабушка.

-         Да нет, - ответил полковник, - я про ихнего.

Он указал на нас.

-         Как где? – опять удивилась бабушка, - в лагере! Разве это справедливо – один отец – в Кремле, другой – в лагере?!!

К чести полковника надо отметить, что он сразу протрезвел. Более того – у полковничихи спал живот! И они вылетели с веранды, будто полковник служил не в МВД, а в летных частях…

Но неудача бабушку не сломила.

-         Киндерлах, - сказала она в тот же вечер, - вы знаете, кто живет за тем высоким зеленым забором?

Мы знали. За дощатым забором, где росли лопухи, жил мальчик Марик. Это был удивительно противный мальчик. Даже среди взрослых трудно было сыскать такого противного! С ним никто не хотел дружить.

-         А вот вам придется, киндерлах, - сказала бабушка. – И знаете, почему? Потому что его папаша – начальник лагеря и, кто знает, вдруг он поможет нам освободить вашего папу, который не начальник и никогда им не будет. Вы можете завербовать этого гадкого Марика?

Конечно, мы могли. Что нам стоило? Хотя очень не хотелось – он всегда плевался косточками, строил рожи, мог исподтишка толкнуть и мечтал стать начальником лагеря.

Так он и заявил нашей бабушке, когда мы его привели на нашу дачу.

-         Ну, кем ты собираешься стать? – спросила она.

-         Начальником лагеря! – гордо сказал он.

-         Это хорошая работа, - похвалила бабушка, - пионер – всем пример.

-         Я не пионерского, - поправил Марик, - я – настоящего!

И для подтверждения своих слов он выстрелил из пистолета.

-         Стой! Стрелять буду!

-         Ша! – успокоила бабушка. – Я стою, но не много ли двух начальников на одну семью?

-         Совсем нет, - ответил Марик, - лагерей-то много, и начальников не хватает!

-         Ага, - пропела бабушка, - ну, и кто же у тебя будет в лагере?

-         Враги народа! У меня будет самый большой лагерь, и я там буду стоять и глядеть во все глаза!

-         Зачем?

-         Чтоб никто не убежал!

-         Смотри, не упади, - предупредила бабушка, - конфету хочешь?

-         Смотря какую.

-         Ассорти, - бабушка достала коробку, - почти чистый шоколад.

-         Давайте.

Он запихал в рот сразу пять конфет.

-         Не ешь так много шоколаду, - предупредила бабушка, - а то будешь толстый и не сможешь залезть на вышку.

-         Папа не столько ест, - сказал Марик, - а каждый день забирается.

-         А как зовут твоего папу?

-         Товарищ майор, - ответил Марик.

-         А мама как зовет твоего папу?

-         Меля…

-         Меля? Что это еще за имя такое? Как его называют коллеги по лагерю?

-         Я ж вам сказал - товарищ майор.

-         Майн гот! Да это ж военное имя! Военное! А гражданское у него есть? К телефону его зовут как?

-         Емельян Ниссонович!

-         Наконец-то… Какое красивое имя. На конфетку. И заходи с папочкой.

Но папочка не появлялся. Целый месяц. И она сама начала охоту на

Емельяна Ниссоновича.

         Каждый вечер он прогуливался в махровом полосатом халате вдоль забора, и бабушка не нашла ничего лучшего, как, оказавшись рядом, сообщить ему, что он похож на уссурийского тигра. Она думала, что чекисту польстит такое сравнение. Как-никак, а тигр – почти царь зверей, хозяин тайги, так сказать…

         Но «почти царь» недовольно фыркнул и ушел в кусты…

         Тогда бабушка переменила тактику – она тоже начала прогуливаться вдоль забора в одно время с Емельяном Ниссоновичем и молчать. Она загадочно смотрела на него и молчала. Причем многозначительно. Начальник лагеря вначале не обращал на это никакого внимания, потом, видимо, это его начало раздражать, и он презрительно посмотрел на бабушку.

-         Вы сами откуда будете? – от неожиданности спросила она.

Емельян Ниссонович остолбенел. Он не привык, чтобы ему задавали такого рода вопросы.

-         Какое ваше дело?! – прорычал он.

-         Просто к слову, - объяснила бабушка.

-         Имя, фамилия, адрес?! – в упор спросил он.

-         Вам разве не говорил ваш сын? – удивилась бабушка.

-         Отвечать без разговорчиков!

-         Ради Бога. Чего вы рычите? Рэйзел Хаимовна, улица Идрас, 2.

-         Пол? – рявкнул начальник.

-         Где? На кухне?

-         Я спрашиваю – пол?!!

-         А-а, понимаю, женский, женский.

После этого начальник несколько успокоился.

-         Почему вы на меня все время смотрите? – спросил он.

-         Потому что на вас приятно смотреть, - ответила бабушка, - и еще потому, что вы коллега моего зятя.

Начальник подошел вплотную к забору.

-         В каком смысле?

-         Он тоже в лагере, - улыбнулась бабушка.

-         Что вы говорите? – начальник обрадовался, - и в каком же?

-         В Архангельской области. Станция Ерцево. Слыхали?..

-         Как же, как же, образцово-показательный. И давно он там?

-         Скоро два года.

-         А до этого где был?

-         В Коми, поселок Ухта.

-         Прекрасный лагерь!

-         Вот видите! – бабушка была довольна.

-         И сколько там?

-         Годик.

-         То есть в общей сложности – три?

-         Скажем…

-         И я три. – Начальник довольно долго смотрел на бабушку. – И все начальником?

-         Кто? – переспросила бабушка.

-         Зять.

-         Да нет, - удивилась она, - с чего вы взяли?

-         А кем?

-         Как кем? – бабушка не понимала. – Врагом народа, кем же еще?!!

Емельян Ниссонович побагровел. И пижама его побагровела.

-         Вы что это такое говорите? – спросил он.

-         Правду, - сказала бабушка.

-         Вы кому это говорите? – продолжал тот. – Вы знаете, кому это говорите?!!

-         Нет, - призналась бабушка, - я поэтому и спросила, откуда вы сами будете? Что вы на меня так смотрите, Емельян Ниссонович?

-         Я вам не Емельян Ниссонович, - закричал начальник так, что закачались стволы сосен.

-         Ну, Меля, - сказала бабушка.

-         Ка-ак?!! – сосны раскачивались, как в бурю. – Повторите?!

-         Меля, - спокойно повторила бабушка, - и шрай ныт, не кричи на меня. Давайте по-соседски, мы ж не овчарки в лагере. Вы – аид, мой зять аид, вы – в лагере, он в лагере, вы три года – он три года. Вы можете ему помочь?

-         Что?!!

-         Выпустить его вы можете? Он такой же враг народа, как вы друг Черчилля.

Меля закричал, и в углах его большого рта появилась пена.

-         Только не кипятитесь, - предупредила бабушка.

-         Я не только выпущу вашего зятя…

-         Спасибо, - вставила бабушка.

-         Я не только выпущу вашего зятя, - рев несся по всему взморскому лесу, - я вас сейчас посажу!!! Вы слышите?!!

-         Я вас об этом просила? – сказала бабушка. И, бросив

ощетинившегося Мелю, она пошла от забора к даче.

Мы думали, что нас всех заберут. И стали ждать. Тетя Даша готовила еду на дорогу.

Прошла неделя. За нами никто не являлся. И нас послали к Марику отнести ему конфеты и пронюхать, в чем дело.

Мы пошли. Марика нигде не было. Мы кричали – никто не отзывался.

Тогда бабушка пошла на разведку сама.

Она начала прогулки вдоль забора, ожидая появления Емельяна Ниссоновича.

И, наконец, появилась знакомая махровая пижама.

-         Емельян Ниссонович, - радостно воскликнула бабушка и осеклась.

Пижама была та же, но морда в пижаме – морда была другой: толстой, красной, с бурыми развевающимися усами.

-         Вы сами откуда будете? – как всегда в минуты волнения спросила бабушка.

-         Какое ваше дело?! – рявкнул усатый.

-         К слову пришлось, - ответила бабушка…

Начало, как и конец беседы, напоминали беседу с Емельяном Ниссоновичем. Только после маленького допроса усатый успокоился, и бабушка смогла задать интересующий вопрос.

-         А где Емельян Ниссонович? – поинтересовалась она.

-         В лагере, - добродушно ответил усатый.

-         Так он же был там.

-         В другом, - объяснил тот.

-         А-а, его перевели.

-         Посадили, - захохотал усатый.

У бабушки было смешанное чувство.

-         То есть он теперь не начальником? – на всякий случай уточнила она.

-         Он теперь, маманя, врагом народа, - на всякий случай объяснил усатый.

-         Они-таки стали коллегами, - покачала головой бабушка.

-         Что? – не понял усатый.

-         И вы им скоро станете, - добавила она на идиш.

Ее слова опять оказались пророческими.

К новой пижаме за зеленым забором она уже не приближалась…

Она пошла на центральный вокзал, отстояла огромную очередь, взяла билет и поехала в Москву, в Кремль, к товарищу Сталину.

То ли товарищ Сталин испугался бабушкиных вопросов, то ли международная обстановка, то ли просто время пришло – но он сдох! И

встреча не состоялась…

И бабушка вернулась домой. И, как мы все считали, ни с чем.

Но мы – ошибались.

Сойдя с поезда, она обняла нас всех и сказала:

-         Все в порядке, киндерлах.

-         Как? – удивился дядя Нема. – Он-таки успел тебя принять?!

-         Он успел сдохнуть, - мягко сказала бабушка, - это гораздо важнее.

Она вся сияла и купила нам по пломбиру. Я запомнил его – это был фисташковый пломбир…

-         Когда умирает отец, - говорила бабушка, когда мы шли со станции, - это горе. - Когда умирает отец народов – это счастье!.. Мазелтов, киндерлах, что мы все осиротели! Скоро приедет ваш папа!

Папа приехал через месяц. Что вы хотите, она была ясновидящей!

Весь тот день мы ели и говорили. И папа рассказывал нам. И мы папе. И у папы были добрые, как у дедушки, глаза.

-         Мне повезло, - говорил папа, - как он неожиданно умер.

-         Неожиданно? – переспросила бабушка. – Майн таэре, я для этого должна была поехать в Москву.

И она презрительно посмотрела на папу, который наивно думал, что Сталин умер сам по себе…

Для бабушки загадки смерти не существовало никогда…

-         Кстати, - неожиданно сказал папа, - вам привет от Емельяна Ниссоновича.

-         Паршивец, - заметила бабушка, - он еще смеет передавать мне приветы!..

Папа удивился.

-         Это хороший человек, - сказал он.

-         Хороший, - усмехнулась бабушка.

-         Он мне столько рассказывал о вас. Как вы прогуливались вдоль забора… Нет, нет, он порядочный человек.

-         Слушайте, не говорите мне о порядочности, - сказала она, - не говорите…

И потом вдруг добавила:

-         Впрочем, кто знает… Может, он стал порядочным. Может, чтобы стать порядочным, надо попасть в лагерь.

Она посмотрела на папу:

-         Вы, мне кажется, тоже стали немного лучше…

Мы сидели на веранде и смотрели на синие сумерки, на ветки сосен, которые шевелил морской ветер, и до нас доносились звуки вальса с той улицы Пиестатнес, с танцплощадки санатория ГУЛАГ.

А папа – папа не ответил ничего…

Он только подумал, что он не вышел, а просто перешел из малой зоны в большую, в одну шестую нашего шара…

Просто в этой зоне была мама, бабушка, мы, тетя Даша, дядя Нема, наша веранда, наша тропинка в лесу и зеленая станция, с которой можно было поехать далеко-далеко…

Опубликовано: 13-08-2011, 17:33
3

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.