Центральный Еврейский Ресурс

МАРАТКЕ

 

ДОЛЬЧЕ  ВИТА 

 

ПОВЕСТЬ

 

Женева

         В жаркий полдень на седьмом этаже отеля «Рам» в Иерусалиме к Пинхасику явился Бог.

         Пинхасик стоял наверху лестницы, уходящей в небо, по ступенькам которой двигались соседи Пинхасика по гостинице.

-         Чебуреки «Феллини», - кричал Мосешвили, - два - девять шекелей, три – двенадцать!

-         Я – зелот, - сообщал Винавер, - зелот республиканского значения…

Полуславский стоял с расставленными шахматными фигурами и предлагал блиц-турнир.

-         Е-2 – Е-4, - говорил он, - ваш ход, маэстро. Поторопитесь!

-         Я – девушка, - пела Виктория, - девушка по сопровождению. Кого сопроводить?

-         Заткнитесь, - просил Пинхасик у соседей, - ко мне обращается Бог!

-         Два «Феллини» - восемь шекелей! – вопил Мосешвили.

Он уже снизил цену.

-         Маэстро, ваш ход! – Пинхасика толкал в спину Полуславский…

-         Пинхасик, - произнес Бог, - ты седьмой месяц на Святой Земле. Чем ты занимаешься, Пинхасик?

-         Как это – чем? Ищу работу. Написал сотни писем – одни отказы!

Мы с Иланой не можем купить квартиру, нас выселяют из отеля. Что мне делать?

-         Обрежь крайнюю плоть, - сказал Бог.

Пинхасик растерялся. Он ожидал услышать любой ответ, но не этот, хотя и знал, что Бог мыслит несколько другими категориями, чем он. И все-таки Пинхасик надеялся придти к взаимопониманию. На земле это ему иногда удавалось.

-         Прости, - заикаясь, произнес он, задрав вверх голову, - но разве мне это поможет купить квартиру? Или заработать несколько шекелей? Сначала я думал устроиться – и потом…

-    Вначале обрезание, - произнес Всевышний.

-         Ты в этом уверен? – спросил Пинхасик, и его прошиб пот. Он никогда раньше не спорил с Богом.

-         У вас на земле сплошной бардак, - сообщил Бог, - вы не знаете, что творите. Вы заставляете меня думать о новом Потопе… Если ты сделаешь обрезание – у тебя будет работа.

-         По специальности? – неожиданно для самого себя уточнил Пинхасик и испугался.

Бог молчал.

-         Я понимаю, - голос Пинхасика дрожал, - я задал не совсем тактичный вопрос. Но сколько хотя бы в месяц – это Ты можешь

сказать? Вообще-то мне на деньги наплевать – но сейчас это важно.

-         Прекрати торги! – приказал Бог.

-         Я хотел бы четче объяснить мою ситуацию, - произнес Пинхасик и полез вверх, чтобы лучше объяснить Богу ситуацию, в которой очутился, но этот черт Мосешвили перегородил ему дорогу.

-         Купи чебурек, - повторял он, - купи чебурек!

Пинхасик оттолкнул его, лестница закачалась, с нее полетели все соседи, шахматные фигуры, и, наконец, грохнулся сам Пинхасик…

Зной продолжался, внизу шумела «Тахана мерказит», густо пахло чебуреками.

В дверях стоял Полуславский с шахматной доской.

-         Блицтурнир, - предложил он, - Е-2 – Е-4! Играю без ладьи!

-         Подождите, Полуславский, с вашими шахматами, - сказал Пинхасик, - мне сейчас не до них! Скажите лучше – вы обрезаны?

Полуславский удивленно взглянул на Пинхасика.

-         Почему вас это интересует? – строго спросил он. – Это интимный вопрос. Я бы не стал задавать его в такую жару.

-         Без обрезания вы не найдете работу, - пояснил Пинхасик.

-         С чего вы взяли? Какая связь? Они что – заглядывают в штаны?

Я знаю массу необрезанных – и прекрасно устроенных. Ходят слухи, что куча членов Кнессета не обрезаны, и даже один министр… Давайте лучше защиту Нимцовича.

-         Нимцович был обрезан? – поинтересовался Пинхасик.

-         Не знаю, этот факт не отразился на его защите.

-         Полуславский, - шепотом произнес Пинхасик, - только что мне предложили обрезание.

-         Будьте осторожны, масса подозрительных типов.

-         Обрезание с последующей работой. Оказалось, это взаимосвязано.

-         Вранье! – махнул рукой Полуславский. – Уже нескольким предлагали. Берут деньги – и смываются. И ни обрезания, ни работы. Шарлатаны!.. Если хотите знать – я вообще против обрезаний. Человек должен заниматься делом своих рук. Если он построил дом – он может его ремонтировать, если создал машину  - может ее чинить. Но человека человек чинить не должен. Человек – создание божественное, и лечить его должен Бог, Природа. Если Бог дал человеку крайнюю плоть – значит, она ему нужна. Он знал, что делал. Если Он найдет нужным – он сам ее обрежет.

-         Мне кажется, здесь вы ошибаетесь, - сказал Пинхасик. – Это дело Он перепоручил нам самим.

-         Учитесь у травы, - продолжил Пинхасик, - у деревьев, у облаков…

-         Им не нужно устраиваться на работу, - вздохнул Пинхасик.

-         Я вам давно предлагаю, - донесся из-за стены голос Мосешвили, - будем делать чебуреки, вы человек честный, я вас научу их закрывать, и мы станем богаты, как царица Тамар.

-         Отстаньте от меня с вашей царицей, - попросил Пинхасик, - я ученый, я всю жизнь проникаю в тайны бытия.

-         Почему нельзя проникать в ваши тайны с чебуреками? – спросил Мосешвили. – Верьте мне – это вам говорит ученик Феллини.

Со всеми соседями Пинхасик познакомился в гостинице, в первый же вечер после прилета из Санкт-Петербурга.

Первым в его номере появился Винавер.

-         Элиэзер Винавер, - представился он. – Вообще-то родители назвали меня Роланом, но мне больше по душе то имя, которое я носил две тысячи лет назад. Я – персональный пенсионер республиканского значения.

Пинхасик испуганно попятился.

-         Очень приятно, - пробормотал он. – Никогда не был знаком с персональными пенсионерами.

-         А с зелотами вы были знакомы?

-         Вроде, нет, - неуверенно ответил Пинхасик.

-         Так знайте, - торжественно произнес Винавер, - я – зелот!

-         Постойте, но вы только что сказали - персональный пенсионер…

-         Я им был в одном из воплощений, - объяснил Винавер. – Когда был Элиэзером. Вы когда-нибудь читали Каббалу?

-         Руки не доходили, - Пинхасик продолжал пятиться. – Но я обязательно прочитаю. Если вы настаиваете.

-         Так вот, в одном из воплощений я жил в Палестине, около двух тысяч лет назад, во времена Второго Храма, я был зелотом и защищал Масаду.

Пинхасик резко развернулся и направился к двери.

-         Пойду, покурю, - сказал он.

Хотя и не курил.

-         Подождите – я вижу, вы не верите, - заметил Винавер. – Вас что-то смущает. А я помню все, до мельчайших деталей. Можете меня проверить. Ну, спрашивайте – все, что хотите.

Пинхасик, может, и спросил бы что-нибудь, но, в отличие от Винавера, он ничего о жизни зелотов не знал. Он вообще довольно смутно представлял, кто они такие.

-         Ну что вы, я вам верю, - сказал он. – Если к вам внимательно присмотреться – сразу видно, кем вы были.

-         Спасибо, - поблагодарил Элиэзер. – Я хочу создать в Израиле «Ассоциацию защитников Масады». Я произвел некоторые математические расчеты – и получилось, что нас, зелотов, по всему свету разбросано около двухсот. Все дело в том, как их найти.

-         Задумаемся, - пообещал Пинхасик. – Будем искать.

-         Смейтесь, смейтесь, - обиделся Винавер, - легко смеяться над персональным пенсионером… Я мог стать замминистра, но я принял решение делать лучшую сметану России. И я таки стал ее делать!

-         Как зелот? – уточнил Пинхасик.

-         Вы путаете воплощения, - сказал Элиэзер, - как заслуженный работник мясомолочной промышленности! В управлении мясомолочной промышленности я был кооптированным членом с правом голоса!

-         Каким членом? – удивился Пинхасик.

-         С правом голоса! – повторил Винавер. – Чего вы удивляетесь? Есть разные члены – есть с правом голоса и есть без права… Вы подтвердите, что я персональный пенсионер?

-         За заслуги в защите Масады?

-         Послушайте, тот факт, что я был персональным, поможет мне создать Ассоциацию. У персональных льготы. У меня уже есть один свидетель – грузин, который живет в соседней комнате. Он утверждает, что был кинорежиссером, учеником Феллини, но мне кажется, что я видел его пуным на Рижском рынке. Он привозил чемоданы цветов и увозил чемоданы денег! Что вы скажете – неплохой обмен?.. Но ему могут не поверить.

-         Кому я должен это подтвердить? – спросил Пинхасик.

-         Я знаю? – пожал плечами Винавер. – Кому будет надо…

Не успел Элиэзер покинуть номер, как в него ворвался грузин.

-         Этот старик – чокнутый, - сказал он. – Вы это и сами видели, но я люблю таких персонажей. И никакими цветами я не торговал – всего два раза. Собирал деньги на кино. Я кинорежиссер – грузин протянул руку, - Отарий Мосешвили, ученик Феллини. Хотя он об этом не знал. И этот старик – чисто феллиниевский. Я вырос на «Сладкой жизни», дорогой, на «Дольче вита». Я знал в ней каждый кадр, когда она еще была запрещена у нас. Мне было девять лет, когда Анита Эксберг купалась в фонтане «Треви». И с тех пор я потерял покой. Из-за нее я не женился. В Грузии много удивительных девушек. Но каждый раз я сравнивал… Ночами я

все еще плаваю в «Треви» и жду, кода приплывет эта белая скала… Но приплывает почему-то представитель Сохнута… Скажите, почему мне снятся кошмары?

-         Вы сняли много фильмов? – вежливо уточнил Пинхасик.

-         Дорогой, - сказал Отарий, - поймите, я ученик Феллини. Как можно после него делать фильмы? Но я все-таки пытался – но каждый раз, кода я начинал свой фильм – выходила лента Феллини, я плакал и не мог продолжать съемки… Я хотел уехать в Италию, на виа Маргута, но пока я оформлял документы -  Феллини умер, а Анита так растолстела, что если она войдет в фонтан – то воды его выйдут из бассейна и затопят всю пьяццу. Что мне теперь там делать?

-         Я не знаю, - признался Пинхасик.

-         Я решил – буду делать чебуреки. Я это умею – меня научила мама. Я буду продавать чебуреки, накоплю денег и сниму фильм памяти маэстро. У вас лицо честного человека, я научу вас раскатывать тесто – давайте делать чебуреки вместе.

-         Я ученый, - сказал Пинхасик, - я проникаю в тайны бытия.

-         Я – кинорежиссер. Я тоже проникаю. Давайте проникать вместе с

чебуреками?..

-         Предлагаю блицтурнир, - в дверях стоял молодой человек с шахматной доской, - мастер Зиновий Полуславский, чемпион Донбасса. Можете звать меня просто Зяма… Хотите белыми?

-         Юноша, - сказал Отарий, - я  вас давно заметил. Вы – феллиниевский персонаж. Если я найду деньги – я возьму вас в свой фильм.

-         И меня тоже, - из-за спины Полуславского выглядывала миловидная девушка.

-         Женщин я снимаю только крупных, - сказал Мосешвили, типа Аниты Эксберг.

-         Пока вы найдете деньги – я растолстею, - пообещала Виктория.

-         Вы откуда? – спросил Отарий.

-         Из Умани. У нас могила рабби Нахмана из Браславля.

-         Давно лежит? – поинтересовался Мосешвили.

-         Скоро три века.

-         Говорят, изумительно играл блиц, - вставил Зяма.

-         Я не знаю рабби, - Отарий встал и вышел из комнаты. – Чтобы вся гостиница была набита одними сумасшедшими, - ворчал он, направляясь к себе. – Куда я прилетел?..

-         Блицтурнир? – Полуславский подвинул доску к девушке из Умани…

         Иудейское солнце продолжало палить.

         Открылись двери, и с базара вошла Илана.

-         Сначала – обрезание! – сообщил ей Пинхасик.

-         Что ты несешь? – испугалась она.

-         А уж потом работа. Может, ты не заметила, но на земле царит бардак. Надо ждать Потопа.

-         Бома, - растерянно произнесла Илана, - скажи мне, что здесь случилось?

-         Он обещал мне работу.

Она прикоснулась к его лбу.

-         Кто он, любимый?

-         Но сколько в месяц – не сказал.

-         Это у тебя от жара, - вздохнула Илана и протянула Пинхасику яблоко.

-         Сначала обрезание, - упрямо повторил он.

-         Ты считаешь, что это единственное, чего нам не хватает? Нас скоро выселят из отеля – и где ты приляжешь после операции? У Стены Плача?..

-         Не пускайте его, - попросил из-за стены Мосешвили, - это мираж. В Тбилиси мне тоже явился Всевышний. Он обещал мне Золотую пальмовую ветвь в Каннах. Он обещал мне на главную роль Мастроянни. И что я получил?.. Не пускайте его!

-         Помолчите, - попросил Пинхасик, - почему вы вмешиваетесь в интимную жизнь?

-         Вы мне нравитесь, Пинхасик, у вас открытое лицо, я научу вас делать чебуреки. Девять шекелей пара.

-         Не слушайте этого Феллини, - в дверях торчала башка Винавера, - обрезайтесь! Я обрезан уже почти двадцать столетий – и ничего! А тогда, заметьте, это было больно – без всякой анестезии.

-         Будьте осторожны, - за Винавером маячила Виктория, - бывают случаи, когда отхватывают лишнее.

-         Вы-то откуда знаете? – раздраженно спросил Пинхасик.

-         Я девушка по сопровождению, - напомнила Виктория.

-         Да, да, я тоже слышал, - подтвердил Зяма, - отхватили не у кого-нибудь, не у простого смертного – у чемпиона Украины, гроссмейстера…

-         Илана, - простонал Бома, - почему весь отель лезет ко мне в штаны? Пойдем  на улицу Штрауса, Илана, поедим пельменей.

Они взяли одну порцию, потом вторую, потом блинчики с мясом.

-         Точно такие делала моя мама, - вздохнул Пинхасик. – Хозяйка, наверно, тоже из Гомеля. Как и мама…

Они долго обсуждали, что же делать, чтобы найти, наконец, работу, и решили, что Бома поедет в больницу Хадасса и поговорит с хирургом.

По дороге к выходу его подозвал какой-то курносый мужик с кружкой пива в руках.

-         Мудрое решение, - подмигнул он, - после обрезания ощущения гораздо острее. Естественно, при прочих равных условиях. – Он вновь подмигнул. – Ферштейст?

Пинхасик махнул рукой, поцеловал Илану и потащился на автобусе на гору Скопус, в знаменитую Хадассу.

В Хадассе Пинхасик на своем ломаном иврите попытался объяснить, что ему нужно. Все напряженно слушали его, пока, наконец, кому-то не показалось, что он сделал обрезание и хочет заказать по этому поводу банкет.

-         К Алими, - сказали все хором, - комната номер тридцать шесть. Алими был красив, в белом халате, красной бабочке. Он встал и протянул Боме руку.

-         Член «Союза Авраама», - представился он. – Я вам все устрою блестяще, искрометно, мон шер, как говорят французы – «авек брио».  Хотите «авек брио»?

-         Может, и хочу, - ответил Пинхасик. – Я не в курсе.

-         «Авек брио», - объяснил Алими, - это «а ля франсез». Теперь понятно? Я парижанин, мон вьё, шестнадцатый аррондисман, авеню Виктор Гюго 7, с видом на Триумфальную. Мон вьё, если бы вы знали, сколько новых членов Союза прошло через меня – банкиры, дипломаты, шоу-биз. И даже один член Кнессета. Я бы не хотел называть его имени. Вы не против?

Пинхасик был не против.

-         Половина обрезанных Города Света побывали у меня, - продолжал Алими. – Значит, «а ля франсез»?

-         Можно еще как-то? – спросил Бома.

-         Ну, конечно, - без энтузиазма ответил Алими. – Можно и по-израильски.

-         Какая разница? – уточнил Пинхасик.

-         Мон вьё, мон вьё, - запричитал Алими, - ну какая разница между картошкой в мундире и королевским омаром, соус «пиздрю»?

-         Пиздрю никогда не пробовал, - сознался Пинхасик.

-         А вы попробуйте. Очень советую омара. Пальчики оближете! Вы облизываете пальчики после вкусной еды?

Бома переминался с ноги на ногу.

-         Я как-нибудь обязательно попробую, - наконец произнес он, - но в другой раз. Я, видите ли, оле-хадаш.

-         Тогда картошка, - вздохнул парижанин. – Тоже неплохо. Картошечка с селедочкой. Формидабль!

-         Какая селедочка? – не понял Пинхасик.

-         А это уже ваше дело – исландская, голландская, наша. На вашем месте я бы взял каждой понемногу… Почему вы на меня так смотрите?

-         Объясните мне – при чем тут селедка? – попросил Пинхасик.

-         Не понимаю, - Алими застыл, - вы еврей или не еврей? Какой еврей без селедки? Вы, того гляди, и от шампанского откажетесь! А это, как никак, «Союз Авраама», а не какой-то союз анонимных алкоголиков. Как же без шампанского, мон вьё? Возьмем «Ротшильд»? Суперкошерность и верх искристости. И не волнуйтесь – мы берем недорого. У нас всего сто шекелей с носу.

До Пинхасика с трудом доходило то, о чем говорил парижанин. Как-то не связывались в его голове селедочка с шампанским и обрезание.

«Надо бы поплотнее засесть за иврит, - подумал он. – И тогда, возможно, окажется, что картошечка на иврите – это отнюдь не картошечка в русском…»

-         Сколько вас будет? – спросил Алими.

-         Нас? – переспросил Бома. – Нас будет я один.

-         Это невозможно, - сказал Алими, - это исключено. На одного мы не устраиваем. Минимум четыре человека.

-         Почему? – выдавил Пинхасик.

-         Рентабельность! Все, мон вьё, сейчас должно быть рентабельным… Значит, четыре?

-         Я постараюсь.

-         Тогда приходите через три недели. Договорились - через три недели в среду в двадцать часов?

-         Почему так долго? – удивился Бома.

-         Мон вьё, - засуетился Алими, - мне некогда с вами беседовать. Через два часа у меня самолет. Я лечу в Индию. Я обнаружил там целую общину из колена Нафтали.

-         Из какого колена? – переспросил Пинхасик.

-         Боже мой, - нетерпеливо произнес Алими, - вы слышали что-нибудь о десяти потерянных коленах?

-         Что-то слышал, - промямлил Пинхасик. – Что-то припоминаю. Но смутно.

-         В восьмом веке до нашей эры мы потеряли десять колен, - сообщил Алими. – Ассирийцы захватили Израильское царство, выслали их – и с тех пор мы о них ничего не знаем. И вот уже пять лет я их разыскиваю.

-         Зачем вы это делаете? – спросил Пинхасик.

-         Чтобы приобщить к «Союзу Авраама», мон шер ами. Я должен думать о будущем, мон вьё, тут уже почти все обрезаны. Что я буду делать?

Он вдруг замолчал и уставился на Пинхасика.

-         Вы откуда приехали?

-         Я из России. Из Санкт-Петербурга.

Глаза Алими загорелись.

-         Что же вы сразу не сказали?! – радостно закричал он и обнял Пинхасика. – Там же масса евреев и почти все не обрезаны! Это страна, где члены партии распоряжались даже членами!.. Короче, вы хотите заработать?

-         В общем-то, мне это не помешает, - признался Пинхасик.

-         Плачу два шекеля за еврея, - продолжил Алими. – А, неплохо?

-         За какого еврея? – удивился Пинхасик.

-         За необрезанного! За необрезанного санкт-петербургского еврея! Вы могли бы к моему приезду составить списочек? И я открою в

Санкт-Петербурге контору. Там евреи богаты? Они могут позволить себе омара?

-         И многие даже с соусом «пиздрю», - сообщил Пинхасик.

-    Какое счастье, что я вас встретил, - произнес Алими. – Года три в

Санкт-Петербурге – а потом махну в Китай. По моим данным,     там осело колено Ашер. Они еще этого не знают.

         Алими помахал рукой Пинхасику и выскочил из кабинета.

Пинхасик возвращался домой задумчивый. Тайны окружали город, людей, обрезание.

Он купил бутылку водки, собрал мужчин и кратко изложил ситуацию.

Все молчали, как желтые холмы за окном.

-         Не для этого я защищал Масаду! – вскричал, наконец, Винавер.

-         Рентабельность, - развел руками  Пинхасик.

-         Куда мы приехали? – уточнил Отарий. – Мы в демократической стране или нет?

-         Капиталистическое ведение хозяйства, - объяснил Бома.

-         Какая связь между капитализмом и массовым обрезанием? – завелся Отарий.

-         Друзья мои, не надо нервничать, я никого не принуждаю, - сказал Бома. – Если вы откажетесь, я поищу еще трех на других этажах. Все мужчины нашего отеля не обрезаны.

-         Вы должны нас понять, Пинхасик, - примирительно произнес Мосешвили. – Я еще не снял ни одного фильма. Я не имею права умирать, тем более на операционном столе. Не знаю, почему, но почему-то очень не хочется умирать на столе.

-         Пустячная операция, - успокоил Бома, - парижский хирург, «авек брио»! Отчего вы умрете?

-         Я знаю, от заражения крови. Я могу умереть от всего, - пообещал Отарий.

-         Ерунда, от брит-милы еще никто не умер!

-         Не скажите, - вступил Винавер, - в эпоху Второго Храма…

-         Сейчас конец двадцатого века, - напомнил Пинхасик. – И потом, - он выразительно взглянул на Отария, - Феллини был обрезан.

-         С чего вы взяли? – обалдел Мосешвили.

-         Вычитал в воспоминаниях его любовницы, - соврал Бома. – Она посвятила этому событию десять страниц. Оказывается, лучшие свои фильмы он сделал «после». Не «до», а «после»! Соображаете?

-         Поклеп, - рявкнул Отарий, - месть посредственности! Он ее бросил – и она тут же бросилась к перу!

-         И потом – вам это поможет найти деньги на фильм.

-         Пинхасик, - сказал Отарий, - я никогда не вращался в среде ученых. Это не моя компания. Я не успеваю следить за полетом вашей мысли… Какая связь?

-         Связи невидимы, - ответил Бома, - они полны загадок и мистики.  С некоторых пор мне кажется, что обрезание непонятным образом должно помочь нам всем.

-         С каких это пор, - уточнил Мосешвили, - с после обеда?.. И не

агитируйте! Я хочу быть таким, какой я есть. Я себе нравлюсь!

Он подошел к зеркалу, бросил на себя взгляд.

-         И даже очень! – добавил он.

-         Вы что-то спутали, Отарий, - улыбнулся Пинхасик, - обрезают не лицо…

-         Мне кажется, - съязвил Элиэзер, - что это должно помочь мне найти зелотов.

-         Есть ощущение, - сознался Пинхасик, - и даже почти уверенность.

-         Вам-то это зачем, Элиэзер? - удивился Отарий. – Вам же, вроде, обрезали еще до нашей эры?

-         Это было, - ответил Винавер, - но несколько позже. В первом веке. В пятидесятых годах…

-         Обрезание не передается из воплощения в воплощение, - заметил Пинхасик. – Ни характер, ни ум – ничего не передается. Это я знаю точно.

-         Откуда вы все это знаете?! – вспылил Винавер. – Вы же, кажется, физик. По-моему, физика и брит-мила не пересекаются. И вообще – не торопите меня! Я пенсионер, сорок лет в мясомолочной промышленности, лучшая сметана России!

Взволнованный Элиэзер вскочил и зашагал по комнате.

«Черт его знает, может, он и прав, этот физик, - размышлял он, - я никогда об этом не задумывался. Когда делаешь сметану – об этом не думаешь...»

-         А вы, гроссмейстер, - Пинхасик повернулся к Полуславскому, - что вы все время молчите? Я вас никогда таким не видел. Это вам не к лицу.

-         Вы мое мнение знаете – человек должен исправлять только дело своих рук. Если Бог дал нам крайнюю плоть – значит, так надо. Если Он сочтет нужным… Вы меня понимаете?

-         Не совсем, - признался Бома. – Вы идете со мной или нет?

-         Пинхасик, - задумчиво произнес Зяма, - вы ученый, вы проникаете… Третью ночь подряд я вижу один и тот ж сон…

-         Значит, надо идти, - сказал Пинхасик, - вы сами подтверждаете…

-         Подождите, я не об этом… Третью ночь подряд я встречаюсь со своими предками.

-         Для науки тут нет никакой загадки, - вставил Бома. – Я часто вижу во сне маму. Она мне оттуда дает советы. И я к ним прислушиваюсь. Это она посоветовала мне уехать в Израиль. А с папой я беседую, прогуливаясь по Невскому.

-         Я не встречаюсь с родителями. Мои древние предки посещают меня. Ко мне приходят жрецы.

Винавер насторожился.

-         Какие еще жрецы? – удивился он. – С чего вы взяли, что они жрецы?

-         На них исподнее платье из льна от пояса до голеней, на голове – тканные из виссона головные уборы…

-         Это священнослужители, - воскликнул Элиэзер, - это коэны из рода Ааронидов, потомков Авраама!.. Но почему вы решили, что это ваши предки?

-         Они мне сами об этом сказали. Еще в первую ночь. «Зяма, - сказали они, - ты наш прямой потомок». Если я потомок – значит, они предки?.. Вот этими глазами я видел, как они в Первом Храме приносили жертвоприношения. По-моему, это был ягненок. На моих глазах они сжигали его внутренности и жир, а остатки отдавали тому, кто пожертвовал ягненка.

Винавер сидел, пораженный.

-         Вы все это придумали, Зяма, - выдавил он. – Ну, признайтесь честно – вам просто захотелось обойти старика. Вы решили – если какой-то Винавер жил во времена Второго Храма, почему бы мне, чемпиону Донбасса, не пожить во времена Первого?

-         Я не утверждаю, что я тогда жил, - запротестовал Полуславский, - и я никого не собираюсь обходить. Я просто вам поведал о моих ночных встречах с предками.

-         Полуславский, - Элиэзера слегка потряхивало, - ваша фамилия Коган? Или Кахане? Может быть – Кац, Кан, Кон, Кун? Может, вы, наконец, Каганович-Полуславский?

-         Я Полуславский, - сказал Зяма. – За эти тридцать веков в нашей истории было столько потрясений. Почему вы не допускаете, что могла измениться и фамилия? Кстати, что-то я не слышал, чтобы во времена Второго Храма жили Винаверы.

«Не было тогда Винаверов, - подумал Винавер, - это уж точно. Подкусил, шельмец!»

-         Удивительное рядом, - задумчиво произнес Пинхасик, - но я бы хотел перепрыгнуть в сегодняшний день. Я ни на кого не давлю, Боже упаси – но я должен знать, кто из вас пойдет со мной. Подумайте, взвесьте, загляните в себя. До возвращения Алими еще есть время. – Он повернулся к Полуславскому. – Зяма, если вам кажется, что вы коэн – идите и сделайте анализ.

-         Анализ, - удивился Полуславский, - на коэна?!

-         На первый активный участок в Y-хромосомах, - пояснил Пинхасик. – У коэнов он почему-то почти отсутствует. У всех нас присутствует, а у потомков священнослужителей его почти нет. Вот такая штуковина.

-         Я не понимаю, о чем вы говорите, - сказал Полуславский.

-         И не надо, - успокоил его Бома. – В Израиле живут два еврея-генетика с мировым именем.  Один – в Хайфе, работает в Технионе – но вы туда не поедете. А другой у нас, в Иерусалиме. Он вам сделает анализ и скажет, действительно ли к вам являлись ваши предки или они спутали и приняли вас за другого. Все-таки тридцать веков. Могла произойти ошибка.

         Мосешвили угощал своими чебуреками весь этаж. Все восторгались, закатывали глаза, поднимали большой палец, просили еще. Постепенно в номер Отария повалила вся гостиница. У его дверей выстраивались очереди, иногда даже происходили стычки. Правда, незначительные.

         И тогда в коридоре появлялся Отарий, потный, с закатанными рукавами и грозно произносил:

-         Попрошу тишины! Еще кто-то раз крикнет «сама дура!» и все пойдут к… Вы сами знаете, куда пойдете!

И все тут же замолкали.

Вскоре Мосешвили обнаружил, что все его деньги уходят на угощение. Весь отель с удовольствием уминал чебуреки – но платить не думал никто!

Отарий поразмыслил – и перестал угощать.

Еще пару дней у его дверей по инерции толпились любители чебуреков, недоумевали, удивленно поднимали брови.

-         В чем дело, - спрашивали они, - мы же не шумим? Где чебуреки? Мы к ним привыкли!

-         Больше не будет, - отвечал Отарий, - чебуреков бесплатных не бывает! Все! Завязал!

Многие с ним перестали здороваться, пожилой еврей с третьего этажа, галантно приподнимавший при встрече шляпу, вообще перестал ее носить, а усатый еврей из Кутаиси посоветовал больше никогда не показываться в Грузии.

-         Не советую, - грозно произнес он, - понимаешь, дорогой?

Отарий запустил в него сковородой, но не попал…

Несколько дней он провалялся на дырявом диване, пил коньяк, ни с кем не разговаривал – а потом решил продавать чебуреки на улице. Делать их на виду у прохожих – и продавать.

-         Пойду на панель, - сказал он Виктории, - как вы.

-         Я больше по шикарным отелям и мягким матрацам, - ответила Виктория и презрительно посмотрела на Отария.

Отарий договорился с одним из певцов с Яффо-стрит об открытии совместного предприятия – Сима поет, а Отарий торгует. Рядом.

Сима долго артачился, объяснял, что запах подгоревшего мяса плохо отразится на его связках – а их надо лелеять, это единственное, что у него осталось – но тут Мосешвили поведал ему, с каким наслаждением он слушал его сольные концерты в Тбилиси.

-         Я уходил с них просветленный! – заявил Отарий. И просветлел.

«Какой еще Тбилиси, - обалдел Сима, - кто меня пускал в Тбилиси?! Меня посылали на Дальний Восток, на заводы, в цеха, в обед. Но если этот грузин утверждает, что уходил просветленный… Если ему так хочется…»

И он согласился.

Сима пел о шорохах, которые не слышны в лесу, а Отарий разделывал, закручивал, бросал в кипящее масло, раскладывал на подносе.

Прохожие замедляли шаг, улыбались, восхищались ловкостью Мосешвили. Деньги бросали Симе.

-         Покупайте чебуреки, - кричал Отарий, - один – пять шекелей, два – девять. Третий бесплатно! Слушайте про шорохи и жуйте чебуреки!..

Сима предлагал Мосешвили делиться доходами, говорил, что после организации совместного предприятия ему стали чаще бросать и, главное, больше, что даже на сольных концертах в Тбилиси он столько не зарабатывал – Отарий отказывался.

-         Я привык зарабатывать деньги своим потом, - говорил он. – Это впервые – пот есть, а денег нет.

Он даже сочинил «Песню о чебуреках» на мотив «Песни о Тбилиси».

-         Как это я сразу не догадался, - печалился Отарий, - вы увидите, Сима, что сейчас начнется. Приготовьтесь…

Вокруг них собирались небольшие толпы, все смеялись, аплодировали, вызывали автора на бис – взмыленный Отарий галантно раскланивался.

Деньги бросали Симе.

И Отарий решил завязать.

«Никаких переходных этапов, - решил он, - надо сразу делать кино. Будем перепрыгивать. Как Монголия в социализм…»

Через несколько ночей предки шумной толпой вновь явились к Полуславскому – и он понял, что пора идти к знаменитому генетику.

Генетик переливал какую-то бурую жидкость из одних пробирок в другие.

-         Вы меня отвлекаете, - сказал он, не оборачиваясь, - закройте дверь!

Зяма закрыл, покрутился в коридоре и вновь приоткрыл.

-         - Мешаете, - услышал он, - закройте дверь!

Так повторялось несколько раз, пока Зяма не спросил:

-         Простите, а когда я смогу ее открыть?

-         Послезавтра, - бросил генетик, - когда я кончу эксперимент.

Но Полуславский не хотел ждать еще два дня – ему не терпелось узнать, откуда он родом – он устроился на стуле и стал ждать.

Профессор вышел из кабинета в десять вечера. Его пошатывало.

-         Есть подозрение, что я – коэн, - сообщил ему Зяма. – Вы не могли бы это подтвердить? Или отбросить.

-         Меня пошатывает, - сказал генетик, - я устал. И я хочу спать. А меня все время осаждают коэны. Какое-то наваждение – все вдруг захотели ими стать. – Он устало взглянул на Полуславского. – Визуально мне кажется, что вы не из этого стада. Уши смущают.

Зяма поведал ему про свои сны.

-         Поймите, - произнес профессор, - я ученый. Мы ставили научный эксперимент – и доказали, что коэны таки отличаются от других евреев. Но я не занимаюсь отдельными индивидуумами. И потом – вам это дорого обойдется.

-         Мне не может дорого обойтись, профессор, - заметил Зяма.

-         Почему? – не понял генетик. – Почему это именно вам не может? Другим, видите ли, может – а вам нет!

-         Потому что у меня нет денег! Но я могу расплатиться блицтурниром. Или просто сыграть с вами партию-другую в шахматы.

-         Вы – шахматист? – огонек загорелся в глазах генетика.

-         Первый гроссмейстерский бал! – представился Зяма.

-         В таком случае мы можем начать прямо сейчас, - предложил профессор.

-         Но вы устали. Вас пошатывает.

-         Пусть вас это не смущает, - ответил генетик. И тут же перестал шататься.

Играл он слабо, где-то на уровне второго разряда, но азартно.

-         Если бы мой папа не сделал меня генетиком, - повторял он, - я бы был международным гроссмейстером.

-         Зачем? – удивился Зяма, - чтобы сидеть на дотации?

Несколько раз мастер пытался схитрить, делал неточные ходы, даже «зевнул» коня – очень хотелось проиграть генетику хотя бы одну партию.

-         Играйте честно, - требовал профессор, - иначе вы никогда не узнаете, кто вы!

Часа в три ночи они сделали небольшой перерыв, и генетик заказал в ресторане пиццу.

-         Я вам сделаю ваш анализ, - пообещал он, откусывая большой кусок, - но при одном условии…

-         Говорите! – потребовал Зяма. – Принимаю любое, кроме денег.

-         Будете играть со мной раз в месяц в шахматы, - сказал он, - целую ночь. Днем у меня нет времени. А если окажется, что вы коэн – два раза в месяц! Как коэн с коэном!

-         А, так себе вы уже сделали анализ! – догадался Полуславский.

-         Мне не надо. Моя фамилия – Коэн.

-         Сумели пронести через века! – позавидовал Зяма.

На рассвете профессор попросил Полуславского широко открыть рот.

-         Зачем? – удивился Зяма. – Причем тут, простите, рот? Неужели у коэнов другие рты?!

-         Я должен взять соскрёб клеток ротовой полости, - объяснил генетик, - и из него выделить Y-хромосомы.

-         Про Y-хромосомы я уже знаю, - обрадовался Зяма. – У коэнов почему-то почти отсутствует первый активный участок.

-         Вы прирожденный генетик, - улыбнулся профессор. – Приходите через пару месяцев, и вы узнаете, сколько раз в месяц мы будем играть с вами в шахматы…

К составлению списка петербургских евреев Пинхасик привлек весь седьмой этаж. И все с энтузиазмом взялись за дело.

-         Это дискриминация, - возмутился Отарий, - почему только петербургских? Грузинский еврей уже и обрезаться не может?!

-         Алими собирается в Петербург, - напомнил Пинхасик. – Возможно, потом он подъедет в Тбилиси. Мы его обязательно попросим. Хотя, я думаю, там появилась масса местных мохелов.

На следующий день Отарий передал Боме координаты семи соотечественников, живущих в Петербурге.

-         Преуспевающие бизнесмены, - пояснил он, - ворочают миллионами. Ваш Алими сделает на них состояние.

Сам Пинхасик целыми днями вспоминал всех евреев, которых когда-либо встречал, начиная с яслей. В том, что все они не обрезаны, он не сомневался: из тех, кому было до пятидесяти, он знал только одного обрезанного, да и тот не был евреем и сделал это по медицинским показаниям.

Он разослал письма всем знакомым петербуржцам в Израиле – и вскоре стали приходить ответы. Напротив некоторых фамилий были приписки: кажется, отец-гой; по непроверенным данным мама-узбечка; по-моему, он еврей – больно уж умный…

Через неделю Пинхасик засел за телефонную книгу. Он был осторожен – выписывал из нее те фамилии, которые могли носить только евреи и никто больше. Среди них был и некий Е.Вайнштейн.

-         Бома, ты сошел с ума! – воскликнула Илана. – Кого ты внес в список?!

-         Не хочешь ли ты сказать, что Вайнштейн – русский? – улыбнулся Пинхасик. – Ты просто устала, дорогая.

-         Я просто хочу сказать, что Е.Вайнштейн – женщина! – бросила Илана. - Это Елена, Леночка, моя коллега. Ты пялил на нее глазки!

-         Во-первых, я уже давно ни на кого ничего не пялил, - вяло возразил Бома, - а, во-вторых, Алими и сам бы увидел, что она женщина. И не обрезал бы!

Но после этого инцидента Пинхасик рядом с некоторыми фамилиями в скобках пояснял: «Возможно, женщина. Проверить!»

Через несколько дней в номере появилась Виктория.

-         Можно было бы включить в список рабби Нахмана, - задумчиво произнесла она, - если бы он давно не умер.

Пинхасика качнуло.

-         Вика, - произнес он дрожащим голосом, - забудьте о списке. У вас своих дел по горло. Я никого никогда не сопровождал, но думаю – это адски трудная работа.

-         Вы правы, - согласилась Виктория, - все время надо быть начеку. Я ведь работаю круглосуточно – и днем, и ночью. Днем участвую в переговорах – что-то не то брякнешь, не так улыбнешься –

миллион потерять можно, а ночью…

-         Я догадываюсь, - прервал ее Пинхасик, - не сопровождал, но догадываюсь.

-         Вы умница! – она чмокнула Бому в щеку. – Отправляюсь в очередной вояж. Пожелайте мне удачи!

И она выпорхнула из номера.

-         Единственный среди нас человек, нашедший работу с первого дня, - вздохнул Бома.

-         Потому что все мы зарабатывали кусок хлеба головой, - на пороге стоял Винавер, - а она в современном Израиле никому не нужна… Вот, - он протянул листки, - все, кого я вспомнил.

-         Спасибо, - поблагодарил Пинхасик и углубился в чтение.

-         Моисей Топор, - читал он, - Невский проспект, 8, квартира 7, три звонка; Яков Шмуклер – Литейный 12, квартира 46, стучать ногой; Иехуда – героический защитник Масады…

Пинхасик прекратил чтение и уставился на Элиэзера.

-         Ну, что вы остановились, - сказал тот, - читайте дальше. Там еще много.

-         Винавер, - тихо произнес Пинхасик, - мне нужны только петербургские евреи. Притом еще живые. Улавливаете? К приезду Алими в Петербург они должны быть живы-здоровы!

-         Очень хотелось включить в список всех друзей, - объяснил Винавер. – Ну что ж, составим другой…

Вечером к Пинхасику заглянул Отарий. Он был печален.

-         Грузины приняли ислам! – сообщил он.

-         Какие грузины? – не ухватил Бома.

-         Еврейские, - пояснил Мосешвили. - Петербургские. Все семеро! Они объединились с сирийцами, прибывшими в Петербург. Делают общий гешефт. Те отказались работать с евреями – и они перешли… Но хочу напомнить – куда бы наши не перебегали – от еврейства им не убежать. Не дано.

Пинхасик вскипел и твердой рукой вычеркнул сбежавших евреев из списка.

Но, несмотря на это, список разрастался. Бома включил в него двух судостроителей с Адмиралтейского завода, ни с того, ни с сего ставших иудеями…

Об этом ему сообщили срочной телеграммой из Петербурга.

Не успел он их включить, как раздался звонок из «Хадассы».

-         Алими задерживается, - сообщали ему. – Непредвиденные обстоятельства. Когда появится – сообщим. Готовьтесь!

И повесили трубку.

Пинхасик еще пару дней автоматически продолжал вести поиски

евреев, потом махнул на них рукой и стал искать другого врача.

-         Обойдемся без «авек брио» и картошечки, - сказал он Илане.

Виктория вернулась через пару дней, легкая и радостная.

-         Принесите мешки из такси, - бросила она Отарию, и тот с удовольствием исполнил ее указание.

Каждый раз, когда Виктория возвращалась с очередного сопровождения, на седьмом этаже был праздник. Она накупала кучу различных яств, коньяка, шампанского – и угощала соседей.

-         Вчера я рассталась с Сэмом, - торжественно объявила она за столом. – Мне надоел этот старый, похотливый кретин.

Полуславский расстроился и перестал жевать.

-         Вы не могли немного подождать, - сказал он. – Он мне обещал организовать в Кирьят-Шмоне блицтурнир.

-         И продать рецепт моей сметаны, - добавил Винавер. – У него в Италии есть покупатели. Они давно ищут настоящую сметану.

-         Он ничего не умеет, - засмеялась Виктория. – Вчера мы продавали Дову компьютеры – и он уже готов был уступить десять процентов. Пятьсот тысяч!

-         Ай-вай-вай, - запричитал Отарий, - мне бы этого хватило на фильм!

-         И если бы не я – он бы уступил, - закончила Виктория.

-         Вика, - испуганно произнес Отарий, - неужели вы сделали именно то, что я подумал? Прямо при Сэме?

-         В Умани не было грузин, - ответила она, - я не привыкла к вашему изысканному юмору… Я просто посмотрела выразительно на Дова. Два раза. Прямо и сбоку. И этого оказалось достаточно. Он тут же перестал торговаться и отдал Сэму все, что тот хотел. Сэм получил деньги – но потерял меня.

-         Неплохой обмен, - буркнул Винавер.

Но возбужденная Виктория его не услышала.

-         Этот старый кретин даже не знал, где похоронен рабби Нахман, - возмущенно произнесла она. – И вообще, кто он такой! По-вашему, после этого я должна была его сопровождать?.. Завтра мы с Довом улетаем в Париж. Он молод, красив и богат. Такого сочетания у меня еще не было.

-         Это нормально, - сказал Пинхасик. – Человек должен расти по службе. Делать карьеру.

На следующее утро весь этаж отправился провожать Викторию.

- Не забудьте сказать вашему Дову про сметану, - напомнил Винавер.

-         И про блиц, - добавил Полуславский.

К гостинице подкатил шестисотый «Мерседес», из него выскочил молодой красавец, открыл Виктории дверцу, она впорхнула – и они

укатили.

-         Впервые в жизни жалею, что я не женщина, - пожалел Отарий.

Один знакомый дал Илане адрес врача-виртуоза. Он обрезал его внука – и мальчик даже не заметил и все время улыбался.

-         До этого ходил понурый, - сказал знакомый, - а сейчас, понимаете, все улыбается и улыбается…

-         Фамилия виртуоза – Резник, - сказала Илана, - вот телефон, звони.

Пинхасик набрал.

-         Моя фамилия – Резников, - поправил врач, - у меня есть конец.

-         Очень приятно, - хихикнул Бома.

Врач, видимо, был не только виртуозом, но и шутником.

-         Вы делаете брит-милу? – спросил Пинхасик.

-         Со дня основания государства, - весело заметил виртуоз. – Приносите. Я принимаю до трех.

Пинхасик в некотором недоумении повесил трубку.

-         Он сказал «приносите», - сообщил он Илане, - а что – не сообщил.

-         Мы еще плохо понимаем израильский юмор, - ответила Илана. – Наверное, то, что нужно обрезать.

Назавтра Бома пошел к виртуозу.

В приемной стоял детский плач и крик. Родители вносили и выносили свои чада.

Вскоре из кабинета появился прямой, высокий старик. Пинхасик сразу догадался, что это хирург, причем высшего класса.

-         Принесли? – спросил хирург.

-         Может, не здесь? Может, в кабинете? – уточнил Пинхасик.

Они прошли.

-         Где же он? – оглянулся Резников. – Где мальчик?

-         Перед вами, - улыбнулся Бома и почему-то добавил: Вот он!

-         У меня нет времени шутить, - бросил Резников, - я обрезаю младенцев на восьмой день.

-         Какая вам разница? – не понял Пинхасик. – Не вижу принципиального отличия.

-         Стол у меня маленький, - буркнул Резников, - вы несколько запоздали.

Он приоткрыл дверь: Следующий!

-         Дискриминация! – бросил Пинхасик и покинул кабинет.

Как-то после обеда, когда весь отель дремал, Винавер отправился в Старый город, к ребе Шифу, прибывшему недавно из Европы.

-         Как ребе скажет, так и сделаю, - решил он. – Если он считает, что обрезания не передаются в следующие воплощения – пойду с Пинхасиком.

Элиэзеру импонировало то, что Шиф приехал из Европы – во-первых, он сам прибыл оттуда, и, во-вторых, там мыслят масштабнее, копают глубже. Так ему казалось.

Он вошел в синагогу имени рабби Бен-Закая, долго изучал росписи на стене у амвона, повздыхал, поохал, потом вышел через одну из трех дверей, ведущих к трем маленьким синагогам и тут же очутился перед синагогой Элияху.

Когда-то, когда Винавер впервые появился на этой земле, на ее месте тоже стояла синагога, в которой молился пророк Элияху.

Ребе Шиф сидел в старинном кресле и, раскачиваясь, читал Тору.

Винавер слышал, что кресло пророка сохранилось до наших дней – и ему показалось, что именно на нем восседает ребе.

Шиф понравился Винаверу.

«Этот может знать и зелотов», - почему-то подумал он.

Ребе был стройным, маленьким, порывистым. Поговаривали, что он покинул Европу, потому что там неимоверно растолстел, воспринял это как наказание Божье за то, что не живет на Святой земле – и укатил. Так ли это на самом деле – никто не знал, но, прибыв на Землю Обетованную, он начал стремительно худеть и вскоре стал одним из самых стройных раввинов Старого города.

Ребе был недоволен вопросом Винавера.

-         Ах, зачем я только уехал из Женевы, - запричитал он, - прекрасный город, в центре – озеро, тихо, спокойно, ни один еврей не прибегал ко мне с такими вопросами. Те, кто хотел – тихо обрезались, те, кто не хотел – тихо не обрезались. Я лично обрезался пять раз…

-         Зачем вы это сделали? – удивился Винавер.

-         В пяти воплощениях, - нервно ответил Шиф. – И если я появлюсь снова на этой земле – я буду обрезаться и обрезаться. Пока будет, что… Но это мое личное дело. Я так решил – и я это делаю. Об этом нигде ничего не сказано – ни в Апокрифах, ни в Зогаре, ни в Талмуде Штейнзальца… Ах, зачем я уехал?! Зачем я прибыл в эту сумасшедшую страну! Там все тихо торговали и не задавали подобных вопросов. Могли, конечно, кое-что спросить – разводиться – не разводиться, вкладывать деньги или не вкладывать, как заиметь ребенка, если его все нет и нет.

-         Это непростые вопросы, - заметил Винавер.

-         Но на них есть ответ, - бросил ребе. – Молитесь – и Бог вам поможет, Бог подскажет.

-         То же самое вы могли бы ответить и мне, - сказал Элиэзер.

-         Мог бы, - согласился ребе Шиф, - но там я говорил – и они отставали, они шли молиться. Тут не отстают. Тут хотят, чтобы я им заменил Бога!.. Не-ет, лучше бы уж я оставался в Европе и был бы толстым!

Догадка о причине переезда подтверждалась…

Винавер понял, что от бывшего женевского ребе ответа на свой вопрос он не получит… Но, может, он случайно встречал зелотов?

Ребе разнервничался еще больше.

-         Боже мой, - он вознес к небу руки, - в Женеве никто не искал ни фарисеев, ни ессеев, ни саддукеев, ни зелотов. В Женеве евреи ищут то же, что и все другие хотят там найти – деньги! И иногда находят. И в этом есть хоть какой-то смысл. Скажите мне – какой смысл искать зелотов? Вы их нашли – и что дальше? Это вас приблизило к Богу, помогло построить дом, купить дорогую машину? Что вы тут носитесь и ищете зелотов, я вас спрашиваю?!

Винавер насторожился.

-         Значит, бегает еще кто-то, кроме меня? Вы сказали во множественном числе.

-         Я знаю… Прибегал тут один. Мне даже кажется, что это были вы.

-         Это был не я, - успокоил Элиэзер. – Вы знаете, где его найти?

Ребе колебался.

-         Дайте мне адрес, - твердо сказал Винавер. – Он у вас есть.

Ребе молча вытащил из кармана часы на цепочке, потом смятую бумажку.

-         Нате! Если вы настаиваете – нате! Вы правы – зачем мешать встрече одних мишугене с другими.

Винавер дрожащими руками схватил листок, произнес по-французски «мерси» и направился к выходу.

-         Постойте! – остановил его Шиф. – Вот вам еще один адрес. Идите к Менахем-Мендлу – он цадик и только он сможет вам сказать, должны ли вы снова делать брит-милу. Хотя об этом нет ни в Апокрифах, ни в Зогаре, ни в Талмуде Штейнзальца.

-         Это я уже знаю, - сказал Винавер. – Спасибо, ребе…

Когда он выходил из синагоги, до него донеслось бормотание Шифа:

-         Уеду назад в Женеву! Ох, уеду!..

Отарий плюнул на чебуреки и принялся искать деньги на фильм.

Он решил искать их только у тех, кто плачет на Феллини.

-         Эти дадут, - почему-то решил он.

Он нашел трех, причем один из них ревел на Феллини, как белуга.

-         Он переворачивает мою душу! – ревел Шмульц. – Какой гигант! Какой матерый человечище!.. Вашу душу он тоже переворачивает?

-         Он ее уже давно перевернул! – ревел в унисон Отарий.

-         Тогда идите, мой дорогой, идите, - Шмульц галантно указал на дверь. – Я должен остаться наедине с маэстро. – Он указал на стену. – С его фотографией на белой стене…

Еще двое ревевших с Отарием даже не стали разговаривать.

Продолжение

Опубликовано: 30-09-2011, 01:07
0

Оцените статью:
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.