Еврей ,облеченный особым доверием императора и чрезвычайными полномочиями.Его историю изучают в ЦРУ » Центральный Еврейский Ресурс SEM40
Авторизация с помощью:









Все новости

Интересные истории

Версия для печати


 Еврей ,облеченный особым доверием императора и чрезвычайными полномочиями.Его историю изучают в ЦРУ


Ðа ÑоÑо ÐÑкадий ÐаÑÑинг


Жизнь этого человека обросла легендами.Есть разные точки зрения на его деяния.
Несомненно то,что он был авантюристом, человеком умным и беспринципным.
Невольно напрашиваются аналогии с Евно Азефом,  о котором мы недавно писали.
Ниже три  публикации в которых рассказывается о этом очень интересном человеке.
Конечно,третья публикация из библиотеки ЦРУ наиболее интересная, но у нас нет переводчиков чтобы перевести ее на должном уровне.
Надеемся на то что бОльшая часть наших читателей   владеет английским языком.
Благодарим нашего читателя Josef Sveik  который прислал материал о Гартинге .

Участник революционного движения

Гартинг-Ландезен Аркадий Михайлович (наст. фам. и имя Геккельман А.М.) (1861–?) – участник революционного движения; с 1883 г. секретный сотрудник Петербургского охранного отделения; после разоблачения выехал в Швейцарию, где вошел в среду эмигрантов под псевдонимом «Мишель», освещал эмигрантские политические круги. В 1890 г. с провокационной целью организовал в Париже бомбовую мастерскую с целью покушения на Александра III. После ареста участников акции и привлечения их к суду бежал из Франции. В 1892 г. перешел в православие, получив имя Аркадий Михайлович, с 1894 г. взял фамилию Гартинг. В 1901 г. руководитель заграничной агентуры в Германии, с августа 1905 г. заведующим всей заграничной агентурой в Париже. В 1909 г. разоблачен Бурцевым. В результате разоблачений Бурцевым секретных агентов, проживавших в Париже, в том числе и Гартинга, одним из депутатов французского парламента был подан запрос о том, знает ли французское правительство о работе во Франции российской политической полиции.
Использованы материалы кн.: Тайна убийства Столыпина, М., "Российская политическая энциклопедия". 2003.

Агент царской охранки

Гартинг Аркадий Михайлович (Геккельман Абрам) (Ландезен). Агент царской охранки и (с 80-х гг.). Будучи студентом Петербургского политехникума, давал сведения охранке о политических настроениях в среде студенчества. Заподозренный в сношениях с охранкой, Гартинг переезжает в Ригу, где продолжает свою провокаторскую работу. В 1884 г. он уезжает в Швейцарию и поступает в Цюрихский политехникум. Под фамилией Ландезена втирается в эмигрантскую эсеровскую среду, сближается с террористами и вместе с ними готовит покушение на Александра III. Внезапно вся группа была арестована и привлечена к суду в Париже (1890 г.); некоторые из подсудимых были приговорены к тюремному заключению, другие к выселению из Франции, а сам Ландезен был обвинен в "подстрекательстве" и приговорен к 5 годам тюрьмы. Однако ему удалось бежать в Бельгию. В 1900 г. он, под фамилией Гартинга, был назначен начальником Берлинской агентуры. В 1904 г. Гартинга вызвали в Петербург для организации контр-разведки по борьбе с японским шпионажем. После выполнения этой миссии, в августе 1905 г. Гартинг назначается начальником всей заграничной агентуры. На этой должности он оставался до 1909 г., пока не был разоблачен Бурцевым. В годы первой мировой войны работал в русской контрразведке во Франции.

Резидент русской разведки

Гартинг (Ландезен, Гекельман) Аркадий Михайлович (20.10.1861—после 1910), резидент русской разведки в Западной Европе, действительный статский советник. Первоначально народоволец, по идейным соображениям порвал с революционерами и избрал путь борьбы с ними. С 1884 являлся сотрудником заграничной агентуры, в 1905—09 — заведующим заграничной агентурой Департамента полиции.
В результате плодотворной работы Гартинга была разоблачена подрывная деятельность многих десятков представителей т. н. революционного движения. По его информации были арестованы Г. А. Лопатин, П. Ф. Якубович, Н. П. Стародворский и многие другие террористы и революционеры. В 1885 он раскрыл в Дерпте подпольную типографию «Народной воли». В янв. 1885 снова выехал за границу (Франция); сошелся с эмигрантами в Париже и Цюрихе, закончил Парижскую земледельческую школу. Для поддержания дружественных отношений с революционерами ссужал им по 50—200 франков (получая на это ежемесячно от Департамента полиции 100—250 франков). В 1886 участвовал в подготовке разгрома народовольческой типографии в Женеве. Передал Л. А. Тихомирову 300 франков для публикации в 1888 брошюры «Почему я перестал быть революционером», помог ему уехать в Россию. В 1889 под фамилией Миллер прибыл в С.-Петербург с рекомендацией от В. Л. Бурцева, раскрыл один из народовольческих кружков. В 1890 перешел в распоряжение П. И. Рачковского для обеспечения безопасности помолвки наследника Николая (будущего имп. Николая II) и принцессы Алисы (будущей имп. Александры Федоровны) в Кобург-Готе, в 1894 — для охраны имп. Александра III в Копенгагене. 23 марта 1894 с разрешения императора взял фамилию Гартинг. Впоследствии охранял цесаревича Георгия Александровича на вилле Турби (близ Ниццы), имп. Николая II при его свидании с имп. Вильгельмом II в Бреслау, сопровождал его в Париж, Лондон и др. Удостоен высших наград Австрии, Великобритании, Германии, Дании, Франции, России и др. стран. В 1901 по предложению Рачковского возглавил агентуру Департамента полиции в Берлине. Действовал в контакте с личным представителем имп. Вильгельма II Виевеном. Создал платную агентурную сеть из германских полицейских чиновников, журналистов. В 1902 вел наблюдение за П. Б. Струве и журналом «Освобождение», в 1903 с помощью агентуры следил за русской революционной эмиграцией в Мюнхене, за деятельностью швейцарской организации «Искры». В 1904 Гартингу была поручена организация контрразведки для борьбы с японской шпионской сетью в Европе. С авг. 1905 заведовал заграничной агентурой Департамента полиции с центром в Париже, распространившей политический розыск на всю Западную Европу. Руководил организацией освещения 5-го (Лондонского) съезда РСДРП, по его информации были задержаны транспорты оружия и др. В 1892 принял Православие. С 1910 находился в отставке.
Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа - http://www.rusinst.ru

Охранял русский флот

A.M. Гартинг, бывший изначально Ароном Мордуховичем Геккельманом, родился 20 октября 1861 года в местечке Каролин Пинского уезда Минской губернии в семье купца 2-й гильдии. После окончания экстерном гимназии в Твери в августе 1882 года он поступает на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, но уже менее чем через месяц, в сентябре, уходит из университета и переезжает в Варшаву, но вскоре возвращается в северную столицу. Исследователи биографии Геккельмана-Гартинга ставят под сомнение встречающиеся в литературе данные о его обучении в Санкт-Петербургском Горном институте и Рижском политехникуме. В Петербурге Геккельман был завербован инспектором Санкт-Петербургского охранного отделения подполковником Отдельного корпуса жандармов Г.П. Судейкиным, по заданию которого помогал революционерам печатать подпольную газету «Народная воля» в Дерпте (Тарту). В марте 1883 года Геккельман был официально зачислен в агентуру Департамента полиции.
После раскрытия полицией нелегальной типографии и арестов народовольцев в январе 1885 года Геккельман уезжает в Швейцарию, где под именем А. Ландезена учится в Цюрихском политехникуме, вместе с другими революционно настроенными студентами из России.
Убийство народовольцами в декабре 1883 года на конспиративной квартире жандарма Судейкина, чересчур доверившегося своему лучшему агенту Сергею Дегаеву, игравшему двойную игру, не помешало карьере Геккельмана. И хотя ему не доверял ревизовавший Заграничную агентуру в 1885 году секретарь директора (и будущий директор) Департамента полиции Сергей Эдуардович Зволянский, Геккельмана-Ландезена на протяжении всей своей карьеры всячески поддерживал заведующий Заграничной агентурой Петр Иванович Рачковский,
Молодой агент тайной полиции был хорошо знаком с известными революционными эмигрантами П.Л. Лавровым, Л.А. Тихомировым, будущим академиком-биохимиком А.Н. Бахом и др. С ними он встречался (и сообщал об этом Рачковскому) в Цюрихе и Париже, где с 1887 г. учился в Сельскохозяйственном институте. Несмотря на то, что уже тогда Геккельмана-Ландезена обвиняли в провокаторской деятельности СП. Дегаев (в 1883 г.. еще до своего отъезда в США) и знаменитый в будущем, «охотник за провокаторами» В.Л. Бурцев, революционные эмигранты сохраняли доверие к Арону-Аркадию. И ему удалось не только стать своим человеком в группе эмигрантов (князь Накашидзе, И.Н. Кашинцев, А.Л. Теплов, Б.И. Рейнштейн и др.), но и убедить их поехать в Россию и убить Александра III с помощью сделанных в Париже снарядов и бомб. Идея покушения была разработана начальником и учителем Геккельмана-Ландезена Петром Ивановичем Рачковским. Цареубийство было быть своевременно предотвращено, после чего должны были последовать репрессии французских властей против русской эмиграции. По заданию Рачковского осенью и зимой 1889-1890 гг. Ландезен (под именем Миллера) посетил Петербург, Москву, Нижний Новгород, Харьков и Киев, где, представляясь эмиссаром парижского центра эмиграции, пытался спровоцировать местные кружки уже разгромленной в целом «Народной воли» совершить террористические акты. Здесь отметим, что обвиняемые антисоветскими эмигрантами и заграничными исследователями в провокации чекисты (примером служит обычно операция «Трест») к таким методам не прибегали, а наоборот, сдерживали террористическую активность белой эмиграции. Провокация Ландезена не удалась и в январе 1890 г. он вернулся в Париж. В конце мая 1890 года по предложению Ландезена было решено провести испытания изготовленной бомбы в предместье Парижа. Но взрыв не состоялся. Четверо «бомбистов» вместе с чемоданом взрывчатки были арестованы французской полицией. Летом того же года парижский суд приговорил И.Н Кашинцева, Е.Д. Степанова, А.Л. Теплова, Б.И. Рейнштейна, Накашидзе и Лаврениуса к трем годам тюрьмы, Ландезена, уехавшего в Россию, - заочно к пяти годам.
Успешно выполненное задание тайной полиции принесло Геккельману-Ландезену статус почетного гражданина с правом повсеместного проживания на всей территории Российской империи и пенсию 1000 рублей в год. В 1893 году он крестился в православной церкви в немецком городе Висбаден (воспреемниками были секретарь русского посольства в Берлине, будущий министр иностранных дел граф М.Н. Муравьев и жена сенатора Мансурова) и стал именоваться Аркадием Михайловичем. В 1896 году он изменил фамилию на Гартинг.
Проживая постоянно в Бельгии, Геккельман-Гартинг продолжал сотрудничество с Заграничной агентурой, выезжая в командировки по обеспечению безопасности «монарших особ» в Кобург-Гота (на помолвку наследника престола великого князя Николая Александровича, 1893), в Данию, Швецию и Норвегию (при визите Александра III, 1894, за что был награжден датским орденом Данеборга), в Ниццу (где лечился великий князь Георгий Александрович, 1896), сопровождал нового императора Николая II в его визитах в Германию, Францию и Англию. Вскоре к датскому ордену прибавились прусский - Красного орла и австрийский крест «За заслуги».
В 1900 году Гартинг, проживая под видом русского купца, возглавил в качестве заведующего только что учрежденную (с согласия немецкого правительства) Берлинскую агентуру Департамента полиции, в чине титулярного советника. В Берлине Гартинг, установивший хорошие рабочие связи с руководством берлинской полиции, успешно освещал деятельность русской политической эмиграции (эсеров, кадетов и социал-демократов).
С июля 1904 года, во время русско-японской войны, A.M. Гартинг в Копенгагене выполнял задание директора Департамента полиции А.А. Лопухина по обеспечению безопасности прохождения через Балтийское и Северное моря направлявшейся на Дальний Восток Второй тихоокеанской эскадры русского флота. Сфера действий Гартинга включала побережье Дании, Швеции, Норвегии и Германии. Гартинг при помощи российских вице-консулов в приморских городах «организовал свыше 80 «сторожевых», или «наблюдательных», пунктов, в которых работало до 100 человек местных жителей, установил тесные связи с рядом шведских пароходных и страховых обществ, 9 судов, которые были им зафрахтованы, чтобы с середины августа до середины октября 1904 г. крейсировать в датских и шведско-норвежских водах. В момент прохождения 2-й эскадры число пароходов было увеличено до 12-ти, и Гартинг получил возможность беспрерывно наблюдать движение ее судов... Сильно облегчала задачу Гартинга поддержка, которой ему с помощью сотрудников российского посольства удалось заручиться в ряде датских министерств. В результате чиновники морского ведомства информировали его обо всех подозрительных судах, замеченных в море с датских маяков, полицейские власти получили указание Министерства юстиции содействовать российскому агенту, а МИД и Министерство финансов по просьбе Гартинга обратили внимание таможни на необходимость особо бдительного досмотра прибывающих из-за рубежа грузов и изъятия взрывчатых веществ (ожидалось, что японцы будут пытаться минировать путь следования российской эскадры)... Худшие опасения подтвердило появление в балтийских проливах миноносцев без опознавательных знаков, неоднократно зафиксированное наблюдателями Гартинга , а также неожиданный приезд туда в сентябре японского морского атташе в Берлине капитана Такигава и группы его «сотрудников»-немцев (один из них ночью с мыса Скаген тайно подавал сигналы в море). Впрочем, Такигава и его сообщники были сразу взяты под наблюдение, вскоре арестованы датскими властями и высланы из страны...
В своем отчете об организации охраны пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры в датских и шведско-норвежских водах, а также на северном побережье Германии Гартинг писал:
«По прибытии 2 июля 1904 года в Копенгаген немедленно приступил к изучению географического и этнографического положения стран, в коих надлежало мне вести предлагаемую агентурную организацию, обратив при этом внимание на существующее настроение к России местного населения, в особенности руководящих сфер. По сопоставлении особенностей подлежавших моему надзору местностей выяснилось, что наиболее центральным пунктом для руководства организации является Копенгаген. Имея постоянною и неотступною заботой не совершить каких-либо неосторожных действий, могущих вызвать нарушение нейтральности Дании, Швеции, Норвегии и Германии, а равно имея в виду, что в наибольшем общении с прибрежным населением находятся не полицейские власти, а элементы, занимающиеся морской торговлей, я приложил все старания заручиться их доверием и убедить принять участие в охране нашего флота, несмотря на то обстоятельство, что посланники в Копенгагене и Стокгольме не допускали мысли, что при существующем настроении общественного мнения в Дании, Швеции и Норвегии вряд ли удастся найти людей, готовых оказать содействие в моем деле». 1)
В другом отчете Гартинг сообщал:
«Почти все заведывавшие пунктами живут на побережье и тесно связаны со всем происходящим в водах их региона. Охрана производится ими не только в местах их проживания, но и на всем пространстве между этими пунктами. Такой тщательный контроль имел результатом, что ни одно появление японцев во вверенном каждому из них районах не проходило незамеченным и я немедленно мог принимать своевременно необходимые меры». 2)
В итоге (не считая «гулльского инцидента» с обстрелом русскими кораблями английских рыболовных судов, ошибочно принятых за японские, впрочем, некоторые исследователи, например, Д.Б. Павлов, считают, что корабли действительно принадлежали флоту Японии) задание было успешно Гартингом выполнено, и 10 ноября 1904 года директор Департамента полиции А.А. Лопухин сообщил в Управление Морского министерства о том, что «коллежский советник Гартинг считает свою командировку законченной и ходатайствует о разрешении распустить свою организацию и отправиться к месту служения в Берлине. Министерство внутренних дел признает желательным скорейшее возвращение г-на Гартинга к своим обязанностям, и, кроме того, содержание организации обходится сравнительно дорого». В ответ на письмо Лопухина адмирал А.А. Вирениус сообщил, что «управление Морского министерства разрешает распустить организацию охраны в датских водах и не встречает препятствий к возвращению г-на Гартинга к месту его служения». Работа Гартинга была высоко отмечена. В специальном письме Вирениусу директор Департамента полиции А. А. Лопухин особо оценил заслуги Гартинга в организации разведывательной операции по охране пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры и отметил, что он «с полным успехом исполнил вверенное ему дело государственной важности, и притом при сравнительно незначительных затратах... Несмотря на сложность нового дела, коллежский советник Гартинг не прерывал своей деятельности по политическому розыску». 3)
Гартинг отбыл в Берлин, передав часть своей агентуры русскому военному атташе в Дании полковнику A.M. Алексееву. «За успешное и экономное выполнение охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток» Гартинг был награжден орденом Владимира IV степени (впрочем, были и другие мнения-некоторые русские морские офицеры и современные историки считали число его агентов и проведенных операций завышенными).
Но заслуги не уберегли Гартинга от потери должности. По возвращении в Берлин он вступил в конфликт с преемником Рачковского на посту заведующего Заграничной агентурой Л.А. Ратаева, в итоге добившегося упразднения Берлинской агентуры как самостоятельного учреждения в январе 1905 года. Гартинг был назначен делопроизводителем Департамента полиции.
Но уже вскоре, после назначения Рачковского на пост вице-дирекгора ДП по политической части (с правами директора), в июле того же революционного 1905 года, была восстановлена Берлинская агентура во главе с Гартингом, которого вскоре ожидало повышение и переезд в Париж. 1 августа 1905 года после отставки Л.А. Ратаева Заведующим Заграничной агентурой был назначен Гартинг (формально числясь старшим помощником делопроизводителя Департамента полиции, а с 1907 года чиновником для особых поручений при МВД), вскоре произведенный в коллежские, а в 1907 г. в статские советники.
Летом 1909 г. известный «охотник на провокаторов» В.Л. Бурцев, знавший Геккельмана-Ландезена-Гартинга с 1880-х гг. и уже тогда подозревавший его в провокаторстве, разоблачил во французских газетах русского чиновника Гартинга, доказав его тождество с Ланде-зеном (которого, напомним, парижский суд в 1890 г. приговорил к 5 годам тюрьмы), на основании данных, сообщенных бывшим чиновником Департамента полиции Л. Меньщиковым. Это привело к скандальному запросу лидера французских социалистов Жана Жореса в парламенте, после чего премьер Жорж Клемансо, ранее неофициально подтвердивший Жоресу, что Гартинг и Ландезен - одно лицо, вызвал русского поверенного в делах Неклюдова и предъявил ему фотографию Ландезена и документы, удостоверяющие его тождество с Гартингом. Вслед за этим Клемансо выступил с официальным заявлением «о недопустимости в дальнейшем какой-либо деятельности секретной полиции иностранных государств на территории Французской республики».
Гартинг уехал из Парижа и был уволен в отставку с пенсией и с производством в действительные статские советники. В 1911 г. получил потомственное дворянство. Во время 1 -й мировой войны сотрудничал с русской контрразведкой в Бельгии и Франции. После 1917 г. жил в Бельгии, занимаясь банковским делом. Последние данные о нем относятся к 1935 году. Дожил ли он до 1940 года и пережил ли немецкую оккупацию Бельгии - неизвестно. 4)

Примечания:

1) Павлов Д.Б. Российская контрразведка в годы русско-японской войны...// Войны. История. Факты//2004. № 2 (6).
2) Брачев В. С.Заграничная агентура Департамента полиции (1883-1917).СПб., 2001. С.87.
3) Зуев Г. «Облеченный особым доверием и чрезвычайными полномочиями»// Нева. 2004. № 4.
4) См. также Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. М., 1993. С. 123-130 и др. Лурье Ф.М. Полицейские и провокаторы. СПб., 1992. С.151-154, 222-224. Перегудова З.И. Политический сыск России (1880-1917). М., 2000. С.140-156.

Использованы материалы кн.: В.Абрамов. Евреи в КГБ. Палачи и жертвы. М., Яуза - Эксмо, 2005.



http://www.hrono.ru/biograf/bio_g/garting_am.html 



Ему поручили организацию морской агентурной разведки и обеспечение безопасности перехода эскадры адмирала Рожественского на Дальний Восток. Есть основания думать, что “гулльский инцидент” был следствием его чрезмерного рвения и желания повсюду видеть покушения и заговоры…

 

Шел четвертый месяц русско-японской войны. Тихоокеанская эскадра бездействовала, блокированная японским флотом в Порт-Артуре. В апреле 1904 года было решено направить с Балтики на Дальний Восток 2-ю Тихоокеанскую эскадру под командованием адмирала З. П. Рожественского.

На эскадру возлагали радужные надежды, искренне верили, что она значительно усилит русский флот в Порт-Артуре и поможет завладеть положением на море.

Предстоящий поход кораблей Балтийского флота на Дальний Восток широко обсуждался отечественной и зарубежной прессой. Большинство газет полагали, что Япония и ее союзница Англия не останутся равнодушными к отправке столь значительного подкрепления Тихоокеанскому флоту и обязательно предпримут меры для создания всяческих препятствий переходу эскадры на театр военных действий.

В сознание экипажей 2-й Тихоокеанской эскадры газеты невольно вселяли чувство тревоги и страха перед происками “коварного врага”, настойчиво муссировали слухи о планируемых ночных нападениях на русские корабли не только японских миноносцев, но и их подводных лодок в водах Балтийского и Северного морей. Не исключалась также возможность минирования узких проходов и закупорки фарватеров затоплением судов. Историки считают, что столь активное распространение подобных слухов, особенно со стороны зарубежных газет, могло быть делом неслучайным. Планомерность и особая навязчивость подачи информации в период формирования эскадры и перед ее уходом в поход дают основания думать о вероятной психологической диверсионной акции японской разведки с целью деморализовать русских моряков. Действительно, ежедневное нагнетание слухов и панических газетных предположений о готовящихся происках врагов и грядущих опасностях при переходе эскадры пагубно отражалось на психологическом состоянии личного состава команд, изнуренных круглосуточной работой по превращению недостроенных и старых кораблей в боевые единицы.

Морские офицеры, прибывшие в Петербург из блокированного Порт-Артура, с удивлением отмечали повышенную нервозность в экипажах. Подобного не наблюдалось среди моряков Тихоокеанской эскадры, воевавших в тяжелейших условиях морской блокады.

В документе Главного морского штаба от 4 августа 1904 года, согласованном с генерал-адмиралом, значилось, что “полученные сведения о готовящихся покушениях японцев на 2-ю Тихоокеанскую эскадру заставляют ожидать, что неприятель будет предпринимать попытки не допустить ее уход или нанести столь тяжкие повреждения, что уход ее будет отложен на более или менее продолжительный срок. Вследствие этого необходимо приложить все усилия, чтобы обеспечить безопасный выход 2-й эскадры из Балтийских вод, для чего полагалось бы теперь же организовать охрану ее в самых широких размерах… Расходы на проведение означенных выше мер отнести на военный фонд”. По существу, в истории российского флота впервые планировалась широкомасштабная морская агентурная разведка, а именно на маршруте перехода 2-й Тихоокеанской эскадры.

С учетом подобных заявлений и рекомендаций Морскому министерству ничего не оставалось делать, кроме как срочно вступить в переговоры с Министерством внутренних дел и его Департаментом полиции. Переговоры прошли удачно, чему во многом способствовали два обстоятельства. Во-первых, упомянутые государственные учреждения уже имели давний опыт совместной работы, проводя политический сыск среди матросов на флоте. А во-вторых, на расходы по охране 2-й Тихоокеанской эскадры Морскому министерству был выделен полумиллионный кредит, который бы полностью переходил Департаменту полиции в случае удовлетворения им просьбы флота. Согласие было получено, и Департамент полиции обязался предоставить для агентурной разведки свой заграничный аппарат с секретными сотрудниками.

Следует напомнить, что ряд секретных сотрудников вербовался охранным отделением из числа революционеров, ставших таковыми случайно и не имевших твердых политических убеждений. Некоторые из них, запуганные карами и угрозами, только за одно свое освобождение из-под ареста соглашались на все.

Одному из таких бывших секретных агентов охранного отделения, завербованных в начале 1880-х годов, и была поручена директором Департамента полиции А. А. Лопухиным организация охраны пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры не только в датских и шведско-норвежских водах, но и на северном побережье Германии. Им оказался заведующий берлинской политической русской агентурой коллежский советник А. М. Гартинг.

Это была любопытная и в своем роде неординарная фигура – студент, сделавший удивительную карьеру от рядового законспирированного провокатора, агента охранки, до легального статского генерала Министерства внутренних дел.

Учась в Горном институте столицы, Аркадий Михайлович Гартинг (в то время Авраам Геккельман) примкнул к народовольцам, был вскоре арестован и в 1882 году завербован руководителем политического сыска в России, жандармским подполковником, инспектором Петербургского охранного отделения Г. П. Судейкиным. Обстоятельства, побудившие А. М. Геккельмана согласиться на предложение Департамента полиции и изменить революционному делу, остаются невыясненными, но нельзя исключить, что в решении Геккельмана могли иметь место особенности его характера. Он обладал безмерным честолюбием и всегда мечтал о блестящей карьере и быстром повышении по службе.

В конце 1880-х годов по рекомендации охранного отделения Геккельман переводится в Дерптский университет, где быстро входит в студенческую революционную среду и даже занимает в ней лидирующее положение, возглавив антиправительственный революционный кружок. Наиболее активный член партийной организации, он, для того чтобы зарекомендовать себя, всегда поддерживал крайние мнения, самые опасные планы и рискованные действия, искусно добиваясь при этом преждевременной развязки событий.

Члены революционной организации по его указанию наладили активные связи с революционерами Петербурга, Москвы и Киева. В 1885 году Геккельман выдал полиции революционеров, а вместе с ними и глубоко законспирированную типографию молодой партии “Народная воля” в Дерпте. Заподозренный в предательстве, он был вынужден срочно скрыться (с помощью департамента полиции) за границу. В Париж Геккельман прибыл уже с паспортом на имя Абрама Ландезена. В среде парижских эмигрантов его встретили с глубоким сочувствием и трогательной заботой, как одного из немногих революционеров, уцелевших во время массовых арестов в России. Принятый русскими революционерами в свою среду, Ландезен вскоре стал пользоваться их неограниченным доверием. Осведомленный охранным отделением о деятельности всех революционных кружков в Париже, провокатор возглавил работу политических террористических организаций. Выступал всегда горячо и убежденно, был ярым приверженцем активного террора и сумел сплотить вокруг себя всех сторонников этих крайних мер. Он энергично настаивал на новом покушении на царя Александра III и дальнейшем развитии освободительного движения в России. При его личном участии и финансовой поддержке (он выдавал себя за состоятельного человека) в Париже была организована мастерская по изготовлению бомб, предназначенных для покушения на русского императора, визита которого ожидали во Франции.

28 мая 1890 года он распределил весь запас изготовленных взрывных снарядов по квартирам революционеров и… оповестил об этом французскую полицию. Утром 29 мая полиция ворвалась в квартиры русских эмигрантов и арестовала 27 членов политической террористической организации, которые затем предстали перед судом в Париже. Адвокат Александр Мильеран (ставший впоследствии министром финансов Франции), защищавший на суде революционеров, заявил, что его подзащитные стали жертвами гнусной провокации Абрама Ландезена, руководителя и идеолога организации. Защитник потребовал от суда немедленного ареста провокатора, но лишь 18 июня следователь подписал ордер о задержании руководителя террористической подпольной организации в Париже.

Секретный агент охранного отделения Геккельман-Ландезен, таким образом, располагал достаточным временем, чтобы не спеша покинуть пределы Франции в комфортабельной каюте первого класса русского парохода, благополучно доставившего его в Одессу. Между тем Сенским уголовным судом Парижа русские террористы были приговорены к трем годам тюремного заключения, Ландезен заочно осужден на пять лет тюрьмы.

“Цареубийственная” операция 1890 года помогла провокатору Ландезену отличиться и даже приобрести известность в высших сферах Петербурга. Его “патриотический” поступок убедил царя, что именно он, Ландезен, спас его от покушения террористов. Провокатор выгодно женился на богатой бельгийке из Льежа, семье которой представился как дипломат с широкими полномочиями. Царь осыпал его всевозможными милостями и наградами, а при его крещении в православную веру разрешил переменить фамилию. Теперь он стал Аркадием Михайловичем Гартингом, коллежским советником, которому служба в качестве секретного агента была засчитана за государственную.

В 1902 году в целях надзора за нелегально отправляющимися в Россию революционерами и переправкой в страну политической контрабанды в Берлине с согласия германского правительства была учреждена самостоятельная агентура, службу которой возглавил фон Гартинг, он же Геккельман и Ландезен – бывший революционер-террорист, секретный сотрудник Департамента полиции по партии “Народная воля”.

Таков был послужной список представителя русского правительства, которому была поручена защита 2-й Тихоокеанской эскадры, последнего боевого оплота России на море.

Облеченный особым доверием и чрезвычайными полномочиями, фон Гартинг в июне 1904 года с паспортом на имя Арнольда прибыл в Копенгаген и остановился в отеле “Феникс”, ставшем его конспиративной резиденцией. Ему была предоставлена полная и бесконтрольная свобода действий, а также огромные кредиты, выделенные для охраны эскадры.

Вероятно, выбор основной базы для разведывательной операции в Дании был обоснован не только территориальной близостью ее к России, но и наличием антияпонских настроений в этой стране.

Гартинг-Арнольд развернул дело с исключительной широтой и желанием видеть всюду покушения и заговоры. В своем отчете об организации охраны пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры в датских и шведско-норвежских водах, а также на северном побережье Германии Гартинг писал: “По прибытии 2 июля 1904 года в Копенгаген немедленно приступил к изучению географического и этнографического положения стран, в коих надлежало мне вести предлагаемую агентурную организацию, обратив при этом внимание на существующее настроение к России местного населения, в особенности руководящих сфер. По сопоставлении особенностей подлежавших моему надзору местностей выяснилось, что наиболее центральным пунктом для руководства организации является Копенгаген. Имея постоянною и неотступною заботой не совершить каких-либо неосторожных действий, могущих вызвать нарушение нейтральности Дании, Швеции, Норвегии и Германии, а равно имея в виду, что в наибольшем общении с прибрежным населением находятся не полицейские власти, а элементы, занимающиеся морской торговлей, я приложил все старания заручиться их доверием и убедить принять участие в охране нашего флота, несмотря на то обстоятельство, что посланники в Копенгагене и Стокгольме не допускали мысли, что при существующем настроении общественного мнения в Дании, Швеции и Норвегии вряд ли удастся найти людей, готовых оказать содействие в моем деле”.

Вся разведывательная операция, по сводкам Гартинга, была тщательно законспирирована, а агентурная информация надежно зашифрована. Мощный поток часто сомнительных и противоречивших друг другу сведений в адрес морского командования, будоража воображение командиров боевых судов 2-й Тихоокеанской эскадры, скорее дезориентировал их, чем помогал правильно оценивать оперативную обстановку на пути следования кораблей Балтийского флота.

Сотрудник Главного морского штаба флота генерал В. А. Штенгер впоследствии вспоминал: “При первом знакомстве с Гартингом он произвел на меня крайне отрицательное впечатление. Я определенно заявил сослуживцам, что этот чиновник в вицмундире не внушает доверия. Однако многие моего взгляда не разделяли. Апломб у Гартинга был очень большой, говорил он очень много и развивал всякие планы, как он поведет охрану. Вскоре он явился с готовым проектом, согласно которому организовал целую сеть постов по побережью Скагена, обслуживаемых местными жителями, за хорошие деньги, конечно, а сам находился во главе целой местной рыбачьей флотилии, которая должна была крейсировать на пути следования эскадры и сообщать ему о всем замеченном. Для поддержания своих планов он не упускал случая представлять нам все более страшные агентурные сведения, якобы им полученные. Денег он изводил уйму, уезжая в Швецию и организуя там охрану, как он нам объяснял; было ли это, однако, в действительности – сказать затрудняюсь.

Гартинг сообщал нам, что └тогда-то видел двух японских морских офицеров с чемоданом, в котором была мина; видел старый миноносец, видимо, купленный и приспособленный японцами”; наконец появились новейшие японские миноносцы, и так далее – одно страшнее другого.

И хотя закрадывалось большое сомнение в справедливости его сведений, но надо отдать ему должное: он умел хорошо придать всему оттенок правдоподобия, и так как проверить его не было никаких средств, то и приходилось поневоле все же с его сообщениями считаться. Нас, штабных, было очень мало, и выделять кого-либо на эту проверку в Швецию и Данию было невозможно; свободных офицеров вообще не было… да и, кроме того, такое специальное дело требовало особых людей. Приходилось мириться с положением и пользоваться крайне дорогими услугами присланного нам специалиста”.

Отряд “бдительных агентов” числом более ста человек обходился России ежемесячно в 20 тысяч золотых рублей. “Секретные” же крейсерства флотилии Гартинга, вызывая саркастические реплики сотрудников Главного морского штаба, также регулярно оплачивались государством и стоили около 30 тысяч рублей в месяц.

У большинства историков, изучавших разведывательную операцию по охране 2-й Тихоокеанской эскадры, имеются достаточно веские основания подозревать, что число агентов и кораблей, так же как и число проведенных Гартингом секретных операций, а с ними и сумм расходов на их обеспечение, имели реальность лишь в регулярных отчетах секретного агента охранного отделения, тем более если учитывать, что высокими нравственными качествами он не обладал. Многим были известны его меркантильные интересы. Уже в ходе операции Департамент полиции вынужден был пресечь начатую вдруг бурную коммерческую деятельность Гартинга по организации за границей собственной торговой фирмы по купле и перепродаже в Россию крупной партии военных кораблей “по выгодно дешевым ценам”.

Достоверных сведений, подтверждающих истинные цифры расходов Гартинга, не существует. Все было законспирировано, проходило в строгом секрете, в условиях полного доверия Департамента полиции к руководителю операции. Престиж Гартинга в Министерстве внутренних дел был настолько велик, что даже представители высшей русской императорской дипломатии не рисковали вмешиваться в некоторые, по их мнению, сомнительные операции секретного агента или тем более заниматься перепроверкой его агентурной информации.

Отдельные донесения резидента вольно или невольно носили характер дезинформации и создавали на эскадре вице-адмирала З. П. Рожественского повышенную нервозность команд, доводя порой моряков до галлюцинаций, видений воздушных шаров над кораблями, всплывающих вдруг средь бела дня подводных лодок. Командованию постоянно шли донесения о многочисленных минах, поставленных по ходу эскадры. Флагманский корабельный инженер Е. С. Политовский в начале похода писал домой: “Сегодня ночь опасная… Пойдем проливом. Опасаются нарваться на японские мины. Может быть, мин и не будет, но, принимая во внимание, что японские офицеры давно уже приехали в Швецию и, говорят, поклялись уничтожить нашу эскадру, надо опасаться…”

Личный состав отряда броненосцев эскадры, постоянно ориентированный потоком внешней и внутренней информации на происки японцев, в ночь на 9 октября 1904 года в условиях крайне плохой видимости и дождя в районе Доггер-банки в Северном море принял мирные английские рыболовные суда из Гулля за японские миноносцы, открыл по ним беглый огонь из всех калибров, потопил два судна и повредил остальные. Эта господствующая до сих пор версия “гулльского инцидента” нашла широкое распространение и толкование в трудах большинства известных западноевропейских, американских и отечественных историков. Однако ряд специалистов придерживается другой версии, считая, что инцидент в Северном море мог быть специально спровоцирован Англией, которая у Доггер-банки под прикрытием рыбачьей флотилии попыталась произвести несколькими своими миноносцами, проданными Японии, провокационный налет на проходившую русскую эскадру. Цель этой провокации могла быть одна: задержать русскую эскадру в испанском порту Виго, а затем вернуть ее обратно в Кронштадт. В своих требованиях, подкрепленных угрозой войны, Англия в ультимативной форме предписывала России удалить как виновников инцидента весь высший офицерский состав эскадры вместе с командующим З. П. Рожественским. Одновременно по британскому Адмиралтейству был отдан приказ послать все броненосные крейсеры и эскадренные миноносцы английской Средиземноморской эскадры навстречу русскому флоту и в случае необходимости вооруженной силой преградить ему путь. В телеграмме английского Адмиралтейства от 27 октября 1904 года было отдано четкое распоряжение командующему английской эскадрой: “…чтобы вы задержали Балтийскую эскадру убеждением, если это окажется возможным, силой, если это станет неизбежным”. В ответ на этот приказ командующий эскадрой лорд Чарльз Бересфорд запросил Адмиралтейство: “Потопить их или привести в Портсмут?”

Война могла разразиться каждую минуту. Подобная реакция Англии и позволила ряду историков считать, что инцидент в Северном море мог быть спровоцирован “владычицей морей” с целью оказать услугу Японии. Тем более что еще в январе 1904 года японский посол в Лондоне барон Таями просил у лорда Ленсдоуна не допускать прохода русских кораблей на соединение с Тихоокеанским флотом. Ленсдоун дал требуемое обещание, подтвержденное затем и английским правительством. Провокационный инцидент у Доггер-банки мог быть хорошим предлогом для последующего выдвижения России перечня требований, полностью удовлетворяющих просьбу Японии. Отойти впоследствии от своих ультимативных требований Англию, по-видимому, заставило пугающее ее быстро растущее русско-германское сближение, и она, вдруг переменив тон, согласилась на передачу дела в специальный международный трибунал, что и было оформлено англо-русской декларацией от 25 ноября 1904 года.

Странное впечатление производила работа международной следственной комиссии и поведение на ней представителей Англии и России. “Вина” России была установлена, а это прежде всего было нужно следственной комиссии, в которой первую скрипку играла Англия. Однако при этом следует отметить, что все члены трибунала — четыре адмирала, — категорически отрицая факт присутствия миноносцев близ Доггер-банки, также категорически единодушно не подтвердили виновность адмирала Рожественского и офицеров эскадры. С каждым днем заседания трибунала англичане становились всё более сговорчивыми, и дело практически “закончилось ничем”, если не считать денежного штрафа (65 000 фунтов стерлингов), который был выплачен Россией за убытки, причиненные инцидентом. Поиск истины принесли в жертву соображениям политики.

По мнению В. Теплова, автора вышедшей в 1905 году в свет книги “Происшествие в Северном море”, русская делегация располагала неопровержимыми доказательствами о закупке японцами английских миноносцев, сведениями об их командах и планах нападения на эскадру, но не могла предъявить на суде ни одного убедительного довода о присутствии у Доггер-банки японских кораблей. Представитель России адмирал Ф. В. Дубасов с досадой доносил в Петербург: “…в присутствии миноносцев я сам в конце концов потерял всякую веру, и отстаивать эту версию при таких условиях было бы, разумеется, невозможным”. К числу “таких условий” следует отнести и полную невозможность каким-либо образом использовать агентурные данные Гартинга в качестве доказательств и аргументов русской стороны при судебном разбирательстве инцидента. Русская делегация предполагала вызвать в качестве свидетелей команду шхуны “Эллен”, завербованную Гартингом и, по его донесению, якобы видевшую в море японские миноносцы. Однако в ответ на телеграмму Дубасова о вызове в суд указанных свидетелей директор Департамента полиции А. А. Лопухин прислал 26 октября 1904 года начальнику Главного морского штаба письмо следующего содержания: “Ввиду сохранения тайны организованной в датских водах охраны, мною было предложено Гартингу исключить из нее шхуну └Эллен” вовсе, обеспечив всеми средствами об умолчании при допросе о существовании охранной организации. Ныне Гартинг телеграфирует, что в случае необходимости подвергнуть допросу экипаж названной шхуны не представляется возможным обеспечить умолчание о существовании организации русского правительства”.

10 ноября 1904 года директор Департамента полиции А. А. Лопухин сообщил в Управление Морского министерства о том, что “коллежский советник Гартинг считает свою командировку законченной и ходатайствует о разрешении распустить свою организацию и отправиться к месту служения в Берлине. Министерство внутренних дел признает желательным скорейшее возвращение г-на Гартинга к своим обязанностям, и, кроме того, содержание организации обходится сравнительно дорого”. В ответ на письмо Лопухина адмирал Вирениус сообщил, что “управление Морского министерства разрешает распустить организацию охраны в датских водах и не встречает препятствий к возвращению г-на Гартинга к месту его служения”. Работа Гартинга была высоко отмечена. В специальном письме адмиралу Вирениусу директор Департамента полиции А. А. Лопухин особо оценил заслуги Гартинга в организации разведывательной операции по охране пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры и отметил, что он “с полным успехом исполнил вверенное ему дело государственной важности, и притом при сравнительно незначительных затратах… Несмотря на сложность нового дела, коллежский советник Гартинг не прерывал своей деятельности по политическому розыску. На этом практически и завершилась разведывательная операция сотрудника охранного отделения Гартинга, если не считать, что при проходе русских кораблей Суэцким каналом в Красное море их должны были сопровождать нанятые и, по сводкам в центр, щедро оплаченные Департаментом полиции специальные суда охраны. Однако таковых почему-то на месте не оказалось.

Закончив агентурно-разведывательную миссию по охране 2-й Тихоокеанской эскадры и получив 10 тысяч рублей наградных, уже статский советник фон Гартинг, недавно облеченный генеральским чином с титулом превосходительства, получил место начальника всей русской тайной полиции за границей – высокий пост, который ранее занимали такие опытные авторитетные сотрудники Департамента полиции, как П. И. Рачковский и Л. А. Ратаев. Теперь в Париже под его началом была целая армия тайных секретных агентов полиции, действующих в среде русской эмиграции. Ему назначили 36 тысяч франков жалованья, 100 тысяч франков наградных и 150 тысяч рублей в год на секретные расходы. В Брюсселе, на улице Иосифа Второго, он имел роскошный особняк, был награжден всевозможными русскими орденами, а также французским орденом Почетного легиона.

И тут в зените своей славы в Париже, городе, где он предал своих товарищей, оборвалась карьера генерала фон Гартинга. Его раскрыл русский публицист, народоволец, редактор журнала “Былое” В. Л. Бурцев, разоблачивший в 1909 году многих сотрудников охранного отделения, в том числе и “великого провокатора” Азефа. Располагая неопровержимыми доказательствами, В. Л. Бурцев обратился к министру юстиции Франции с открытым письмом, в котором писал: “В июле 1890 года некий Абрам Ландезен, подлинное имя которого Авраам Геккельман, был заочно осужден Сенским исправительным судом к пяти годам тюремного заключения в качестве главного организатора динамитного покушения. Ландезен по сию пору остается неразысканным… В данный момент письмом этим довожу до вашего сведения, что именующий себя Аркадием Гартингом, он же Петровский, Бейер… лично известен начальнику французской сыскной полиции Гамару и полицейскому чиновнику Гишару как Абрам Ландезен-Геккельман. Тождество личности установлено мною вполне. Вследствие чего, г-н министр, прошу приказа вашего об аресте Ландезена. Буду готов представить в ваше распоряжение все доподлинные сведения и разъяснения, какие вы только пожелаете…”

После публикации в газетах этого письма премьер-министр Франции Жорж Клемансо в 10 часов утра, вопреки всем правилам дипломатического этикета, сам по телефону вызвал к себе за отсутствием русского посла поверенного в делах А. В. Неклюдова, предъявил ему фотографию Ландезена и прочие документы, оперативно представленные ему к этому времени французской полицией и удостоверяющие полное тождество революционера-террориста Абрама Ландезена с нынешним генералом фон Гартингом.

Выступив в парламенте республики с гневной речью, Клемансо категорически запретил преемникам П. И. Рачковского продолжать ссвою преступную деятельность в стране, аннулировал решение правительства о награждении Гартинга орденом Почетного легиона и выдворил его за пределы Франции.

После разоблачения В. Л. Бурцевым генерал Гартинг вынужден был срочно исчезнуть, бросив все дела в Париже, не завершив ответственную операцию по подготовке обеспечения мер безопасности русского царя, приезд которого ожидался во Франции. Скандальное разоблачение агента было тяжелым ударом для русской тайной полиции. Однако, несмотря на это, Гартинг был уволен в отставку с солидной пенсией, в чине действительного статского советника.

Находясь на пенсии, он еще довольно долго, вплоть до Февральской революции, продолжал частным образом сотрудничать с охранным отделением, оказывая услуги царскому, а затем и Временному правительству.


Г. Зуев 
2004 г.



The Illustrious Career of Arkadiy Harting

CIA HISTORICAL REVIEW PROGRAM
RELEASE IN FULL
22 SEPT 93

CONFIDENTIAL
No Foreign Dissem

Third chief of the Okhrana's Paris center for combatting the Russian revolutionaries abroad.
THE ILLUSTRIOUS CAREER OF ARKADIY HARTING1
Rita T. Kronenbitter
To the Russian revolutionaries of all colors the life of Abraham Hackelman, as he was originally named, was one of endless and utmost infamy. He was a traitor to his ethnic group, an informer, spy, provocateur, impostor, and the most ruthless bloodhound of the Tsarist regime. When his true identity was exposed in 1909 at the height of his career as Arkadiy Harting, the press of western Europe was filled with accounts of his betrayals and activities as a master spy on behalf of the political police and finally as director of its foreign service, the Paris Okhrana. Among the files of the Paris station there are preserved several thick volumes of clippings from European newspapers giving the revolutionaries' version of the life of this extraordinary and by them most hated man. Writers competed with each other in describing him in the strongest terms of dread and repugnance.
The newspapers received the bulk of their information about his sinister exploits from Vladimir Burtzev, who at that time was engaged in setting up a counterintelligence bureau for the revolutionaries. When he first broke the news that Paris Okhrana chief Harting was none other than the former agent provocateur Hackelman,2 who 19 years before under the alias Landesen had been sentenced in absentia by a Paris tribunal to five years' imprisonment, the press wanted more of such sexy stuff. Burtzev's bureau supplied more. It began issuing special bulletins on the case, for the story constituted a windfall of favorable publicity for the revolutionaries and a damning indictment of the already discredited Paris Okhrana, Burtzev's paramount target. It also brought Burtzev in some needed money; the papers were eager to pay for releases about the scandal embarrassing the Russian and indirectly the French government.
While this frenzied publicity was based on two central items of truth—Harting's identity with Hackelman and the 1890 criminal conviction in Paris—the great bulk of it was dizzy flights of fancy, propaganda aimed at the Okhrana when the Tsarist service could not defend itself or enter into polemics with the European press. Hackelman's intelligence career could not have been known to the revolutionaries except in fragmentary incidents, and his story has never been written. The Okhrana files, containing hundreds of his reports and a few about him, however, attest to his truly fantastic rise from a lowly informer to a position dominating the Russian secret service abroad and exerting a strong influence on the services of the European countries. Then after this phenomenal ascent the sudden fall, ending his career forever and hurting seriously the organization he had built.
[Top of page]
 

Petersburg and Riga

Abraham Hackelman was born 29 October 1861 in Pinsk, where his parents owned a small grocery store. It appears that he first served the political police as an informer while in secondary school there. Then, being a very promising student, he was sent to St. Petersburg in 1879 to enroll at the Gorniy Institut. Here he made a good start, devoting himself entirely to his school work. Rather shy and aware that as a Jewish student he had to do exceptionally well to satsify the professors, he avoided student company. Student politics would not only interfere with his studies but also bring a constant risk of expulsion. He was intent on becoming an engineer as soon as possible and was not interested in political agitation, particularly not in the underground cell meetings of the terroristic Narodnaia Volia (People's Will) which was concentrating on recruiting students at the time.
Hackelman would most likely have become an engineer if he had not been befriended by two diametrically opposite persons at about the same time. One of these was Vladimir Burtzev, a classmate and student leader, who wanted him to join his underground cell. The other, who did not visit him at school, was Colonel Sekerinsky, chief of the St. Petersburg political police. The details of both the ostensible and the true recruitment are unknown, but it can be assumed that Hackelman would never have joined the subversives except on the colonel's urging. He became a professed fellow conspirator and an informer. His studies apparently did not suffer as much as he had feared, and his small income from the newly constituted Okhrana relieved his struggling parents of the burden of his college expenses. Gradually Hackelman gained access to the inner circle of conspirators planning terrorist acts. He reported a series of plots and made possible a large number of arrests. Nevertheless he managed to escape suspicion. When he was once mentioned as possibly the traitor, Burtzev, in whose cell he worked, refused to believe it. He held Hackelman to be his best friend and an ideal revolutionary. Defending him in the meetings of the underground, he told the comrades how the two of them had begun together their revolutionary careers. Their careers would in fact run on together, but on opposite sides as principal protagonists in the great battle between the Okhrana and revolutionary intelligence.
Burtzev refused to believe an even more positive accusation against Hackelman. In 1882 the revolutionaries caught up with a Captain Sergei Degaev who had worked among them as an undercover agent for the Okhrana. Degaev declared in his confession that Hackelman was also an Okhrana informer. Luckily no one at the time believed in the truth of this confession .3Hackelman continued to be trusted, and more subversives were arrested that year, including finally Burtzev himself when he brought in from Rumania a team equipped with bombs.
To escape any suspicion for this betrayal, Hackelman promptly left St. Petersburg and enrolled in the Riga Polytechnicum. Here he resumed his extracurricular activities, participating in the student underground and reporting to the Okhrana. But when in 1884 a number of arrests were made, the Riga subversives got more on him than a mere suspicion; they uncovered his association with an Okhrana officer and sentenced him to death as a traitor to the cause.
[Top of page]
 

Swiss Interlude

Hackelman escaped abroad and enrolled the same year under the name Landesen at the Polytechnicum in Zurich. He had again decided to devote himself to finishing his college work, but here too he met a group of Russian students, or exiled revolutionaries who made studying something of a sideline. Associating with them, he found a whole crew engaged in the manufacture of bombs for delivery to Russia. Two of these amateurs, students of philosophy named Dembsky and Dembo, were blown to pieces by an infernal machine they had just constructed. For nearly a year "Landesen" had no contacts with the Okhrana, whose headquarters at St. Petersburg, however, followed attentively his association with the Narodnaia Volia terrorists in Zurich and Geneva.
The Okhrana had recently decided to establish a center in Paris for operations against the émigré revolutionaries in France and Switzerland. One of its high officials named Zvoliansky was sent abroad late in 1884 for the necessary talks with the French government and also to spot possible recruits for penetration agents. Landesen headed the list of prospects. Zvoliansky, who had known him in St. Petersburg, interviewed him in Zurich and proposed he continue his studies at the university and be given the status of secret agent working in the Narodnaia Volia there. Landesen was willing but asked for a salary of 1,000 francs a month. He also wanted an assignment in Paris, whereas most of the leading Russian terrorists were at that time concentrated in Switzerland. Zvoliansky reported that he bad a "talent for the job ... skillful and intelligent, he could become most useful if he were not asking for such a high salary."
When in April 1885 Peter Rachkovsky was commissioned to head the Paris Okhrana, he was instructed to contact Landesen again for possible recruitment but to negotiate for a salary of not more than 300 francs. He was given a dossier on the candidate's past services with a caveat in regard to his security-mindedness. If recruited, Landesen was to receive an extensive security briefing to preclude any repetition of the 1884 exposure in Riga.
The clandestine meetings with Landesen lasted four days. Rachkovsky, though he had headquarters' and Zvoliansky's assessments to go on and in ..cite of headquarters' impatience for the immediate recruitment of penetration agents, did not want to rush into hiring people. To size the man up himself, he induced him to talk for two days about his informant jobs at St. Petersburg and Riga and his contacts with the terrorists in Switzerland. His security failures in Russia had to be discussed in detail so that he could recognize his own weaknesses and learn to guard against another exposure. After Landesen's admissions and explanations fully satisfied him, Rachkovsky directed the talks to his prospective employment and assignments. In the end he persuaded him to remain in Switzerland and start at 300 francs a month plus travel expenses. Landesen would report directly to Rachkovsky, as his case officer, on the activities of the Narodnaia Volia.
Rachkovsky did not rule out the possibility of Landesen's eventual transfer to Paris, but the logical place for the time being was Switzerland, where be had already developed some contact with several rabid subversives. His acquaintances Bach, Baranikova, Sladkova, and Lavrov all had dossiers in Rachkovsky's files of dangerous terrorists. Bach. living in exile since 1880, was one of the most wanted persons; he had been ringleader in several assassinations in Russia. The contents of his dossier were carefully gone over in the course of Landesen's briefing for his first assignment; the agent memorized everything on record about Bach's background, personal character, and past conspiratorial associates.
For a start, Landesen was to rent an apartment in Zurich that would be a convenient meeting place for the subversives. He was to play the role of a student whose family were of some means—not too rich, but putting him in easier circumstances than the average Russian student in Zurich. At first he should associate with all young Russians there, regardless of political attitude, but then gradually show preference for the revolutionaries, particularly Bach and another intellectual named Lev Tikhomirov. Rachkovsky did not reveal to Landesen that the reason for his special interest in Tikhomirov was a plan to develop him into another penetration agent .4
Landesen soon became well known in Zurich's colony of Russian students and exiled intellectuals. His associates were often in need, and small loans led them into some dependence on him. The poorest of them all seemed to be Bach, his principal target, and it was not long before Bach agreed to save himself rent by moving into his apartment, which thus became the central meeting place for the terrorist intellectuals in Switzerland. Landesen reported on them and their movements daily. When he asked for more money, Rachkovsky would comply promptly but always in moderation. The agent could not afford to risk arousing suspicion about his income. His money actually came from Russia, the Okhrana backstopping in the role of his relatives and occasionally writing to reproach him with affection for being a foolish spendthrift.
After an inspection tour in the fall of 1886, Zvoliansky submitted to headquarters a critique of Hackelman-Landesen's first work abroad. He praised both agent and case officer for their teamwork, Rachkovskv in Paris for his guidance and Landesen in Zurich for exhaustive coverage of the terrorists' activities. The Okhrana had received a steady flow of reports on all projects of the leader Bach through his conferences in Landesen's apartment with comrades living in various Swiss cities and those dispatched to or returning from Russia. It had full information on the clandestine Narodnaia Volia printsbop in Geneva which produced terrorist literature for smuggling into Russia.
Rachkovsky consulted Landesen about the mounting and timing of a raid on this printshop. Landesen supplied him enough information to convince the Swiss police that they should make such a raid and arrest the subversives. The operation was successful. It terminated the Narodnaia Volia propaganda system, eliminated Switzerland as a center for the terrorist organization, and all but destroyed the organization. Landesen remained in Zurich until 1890 to continue watching Bach and his residual cell.
[Top of page]
 

Provocation in Paris

Landesen's next assignment, as a penetration agent in Paris, was of short duration but in a way the most significant of his career. In this operation he was actually an agent provocateur.5His case officer had a very special purpose in mounting the operation; it was a studied auxiliary to a major political action project. None of his records indicate that Rachkovsky formally informed headquarters about his ruthless plan, and it is possible that no one but case officer and agent knew about it. Their teamwork in planning and carrying out this action was even closer than that which Zvoliansky had commended in Switzerland.By 1890 the majority of the Russian terrorists had moved from Switzerland to Paris. It was natural for Landesen to move there to join his student friends and grateful colleagues. Paris thus became the new underground center. Landesen attended their gatherings and grew to be one of their leaders. His reports told of new plans for acts of terror to be committed in Russia and against Russian officials abroad. In Russia the information would have given ground enough for raiding the meetings or arresting the members individually.
In France, however, Rachkovsky felt helpless. He had gained the close cooperation of the Sûreté, but the French police were handicapped in anti-revolutionary actions by an unfriendly press and public opinion. He therefore planned the next operation with the purpose of helping to sway French public favor away from the revolutionaries and their anti-Tsarist propaganda. More important still, if he could force the Sûreté to act against the terrorists it would impress the regime in St. Petersburg with the French government's ability to crack down on revolutionaries. This last aspect of the operation was probably his main concern. He had put much effort behind the scenes into promoting a Franco-Russian alliance. While the French seemed to favor it, the imperial court in Russia was lukewarm or even hostile so long as France was giving asylum and protection to Nihilists and other enemies of the Tsar.
Case officer and agent played equal roles, as they were accustomed, in planning this politically motivated master stroke. The risk of failure was considered, and the real risk of exposing the provocateur. It was decided that if Landesen were exposed he could go into hiding and then take another identity for his further career. Landesen suggested the plan of operation and Rachkovsky allotted the funds. Landesen was to propose a scheme for the assassination of Tsar Alexander III to a group of leading terrorists. Rachkovsky suggested the names of some that should be assembled for the conspiracy and Landesen added others.
Some twenty-five conspirators assembled for the first meeting and listened to Landesen's scheme. It entailed the construction of bombs in Paris. When the question was raised as to who would pay for the equipment, Landesen said he was sure he could get the necessary sum from his rich uncle. A workshop was rented in the Rainey woods near Paris. Various types of bombs were manufactured and several conspirators trained who were to go to Russia as an advance team. Landesen himself was scheduled to go with this group.When enough bombs were on hand and the first conspirators ready to depart, Landesen set a date when the weapons were to be distributed among the conspirators, together with written instructions on the role each one was to play in the assassinations. Rachkovsky, who was kept informed of every detail, now knew just when and where to find this incriminating evidence in the possession of the individual conspirators, for Landesen was personally in charge of the distribution. Through his agent Jules Hansen, Rachkovsky passed the information to Minister of Foreign Affairs Flourence and :Minister of Interior Constance. The Sûreté then rounded up all the participants with their bombs and other arms except Landesen, who had disappeared.
In the ensuing famous Paris trial of 1890, Landesen was sentenced in absentia, as the ringleader, to five years imprisonment; some twenty others were sent to prison or expelled from France. The provocation was a complete success from Rachkovsky's standpoint except for the effect on his most important agent. The court trial was useful in alerting the French public to the dangers of the Russian terrorists. The incident promoted liaison with the Sûreté Générale, which got credit for rounding up the subversives and so enhanced its reputation for good work. The Paris center was commended by headquarters. Above all, the imperial regime was now convinced that the French government could be depended upon to be firm and take action against the Nihilists. Negotiations for signing a Franco-Russian alliance began shortly after the trial.
[Top of page]
 

International Honors

Landesen remained in his Paris hideout for two months after the arrests. In August 1890, settling in Belgium as a Russian nobleman, he received an award of 1,000 rubles annual pension. This did not mean retirement. At one time he was reported active with a Baron Sternberg, a., Okhrana agent sent from headquarters to work among the Belgian Anarchists. For the most part, however, he traveled on Okhrana business through various European countries, usually as a security companion to important personages. In a letter from London still preserved in the files he asked headquarters' permission to get himself baptized in the Russian Orthodox Church and to have his name legally changed to Baron Arkadiy Mikhailovich Harting. The request was granted; he became an Orthodox Christian at Wiesbaden, but the festival ceremony took place at the Embassy Church in Berlin, with Count Muraviev officiating as his godfather and the wife of Imperial Senator Mansurov as godmother. For this purpose be falsely registered his birthplace as St. Petersburg. He did not feel comfortable in this company as a Jew from Pinsk.
In recognition for his extraordinary services Rachkovsky heaped favor after favor upon Harting, usually in the form of important assignments that could only lead to promotions and decorations of all sorts. When Crown Prince Aleksandrovich came for his betrothal to Allissa Hesse in Coburg-Gotha, Harting, in charge of security, received a present of 1,000 rubles, together with an appropriate medal. As the Tsar's bodyguard in Copenhagen he was given medals from the Emperor and from the King of Denmark; and when the Tsar went hunting in Sweden and Norway he got gold medals there. Similar assignments in Germany, Austria-Hungary, and other countries invariably brought presents, medals, or other decorations. He earned several medals in England and France. Now one of the most decorated of contemporary international dignitaries, he traded his dashing socialite bachelorhood for marriage to a young and very wealthy Belgian, Madeleine Palot.
It appears that the decorations and prestige and even the marriage to a rich socialite were all part of a design. Rachkovsky was after firm liaison arrangements with the security services of as many European countries as possible. When he had put an ace operator of the Okhrana into the position of being awarded presents and decorations from all these governments, he could reciprocate and honor their security officials with awards from the Tsar. Medals exchanged in an atmosphere of friendship and mutual recognition often paved the way to cooperation. It was in fact in this period of the 1890's, as a sequel to Harting's international assignments, that Rachkovsky succeeded in establishing liaison between the various security services and his Okhrana center. And it was in Belgium, after Harting's marriage, that the Okhrana developed the most lasting and comprehensive exchange of information. Up to the outbreak of war in 1914 the Paris center received from the Belgian Surete Generale a continuous transcript of its records on all Russian political subversives and other terrorists.
Rachkovsky had been trying for some time to establish a separate agentura in Berlin. The city was becoming a center for the Russian Social Democrats in exile, who used the Prussian borders with Russia's Poland as a safe and convenient infiltration gate for revolutionaries. The Prussian Sicherheit Dienst was hesitant about developing permanent liaison with the Okhrana, and it refused to discuss a separate agentura, even if the agents were to be Germans, until Rachkovsky specified that the proposed station would be under the direction of Harting and its task limited to collecting information on Russian revolutionaries and supplying this to the Germans for purposes of cooperation. The Praesidium approved the proposal without delay upon hearing the name Harting, a man who had been decorated by their Kaiser and thanks to whom several of the Praesidium officials were wearing the Tsar's medals.
[Top of page]
 

Station Berlin

Harting assumed the Berlin post in December 1900. Settling down at Friedrichstrasse No. 4, he was known as an engineer attached to the Imperial Consulate. He opened the agentura on the same pattern as the center in Paris, engaging first three and soon thereafter three more external, surveillance agents and then gradually introducing the internal, penetration agents. On the average he had to maintain three safe houses, since he and his assistant Michael Barkov had to make all their intelligence contacts outside the consulate.
The external agents were men recommended by or at least known to the German security police. Despite this advantage they never gained the access their counterparts in other countries had to police records on the revolutionaries. The reason for this, Harting explained in several dispatches, was the German system of decentralization. There was not only a separate and independent service in each state of the Reich, but within Prussia and even in Berlin each police district kept its separate file and there was no routine reporting to a central intelligence repository. To overcome this difficulty Harting hired as his secret agent Herr Wineck, a high official of the Sicherheit Dienst and former chief of its Russian section. Wineck was in a position to gather the police records on the revolutionaries from all districts, and between 1902 and 1904 he channeled over a thousand reports to Harting. He was paid for this service in the form of gifts, a regular salary did not seem appropriate.6
Harting maintained in Germany some half dozen penetration agents, frequently assigning them to border infiltration points. His ace man was Dr. Yakob Zhitomirsky, who as a student in Berlin had worked for the Sicherheit Dienst before he was picked up by the agentura in 1902 and insinuated into the Leninist group of revolutionaries. His exceptional achievements were culminated in 1906, after Harting had become chief of the Paris center.
Rachkovsky's concept of the Berlin agentura was as a branch of the Paris center with operations limited to Germany and the Low Countries. As long as the chief in Paris was Harting's protector and real friend the arrangement worked smoothly, but Rachkovskv fell into disfavor and was replaced by a bureaucrat named Rataev who, in Harting's estimate, lacked all the qualifications of an intelligence director.7 Harting's agents therefore were soon found on special assignments in Switzerland, Italy, and England. The resulting friction with Paris never came to a head, although a sudden summons to St. Petersburg once made Harting wonder whether he was going to get a reprimand for projecting operations into Rataev's territory.
[Top of page]
 

Japanese Targets

The call to headquarters turned out to be the beginning of a new chapter in Harting's career. Director Lopukhin had read with interest a number of Harting's agents' reports concerning the activities of a Japanese Colonel Akashi, who was conducting anti-Russian intelligence operations from Paris into several European capitals. The director wanted Harting to help set up a separate counterespionage organization aimed at Akashi's system. His job as chief in Berlin was abruptly terminated and a caretaker sent there.
Harting now became a traveling staff agent. In constant trips back and forth from St. Petersburg he repeatedly covered Paris, Stockholm, Copenhagen, Brussels, and London. His task was to spot among the diplomatic missions agents that could develop access to the Japanese embassies and consulates. He concentrated especially on the Japanese legation at Brussels, where he learned that Colonel Akashi was spending more rime than at his regular post in Paris. It may have been Harting's trusted Belgian friends who got hold of the Japanese code for telegraphic messages.8
Returning from these many trips abroad he made until late 1904, Harting was debriefed not only by the Okhrana director but also by the general staff. Russia was at war with Japan, and the military intelligence section developing new assets gave Harting a field officer status. His rank was raised nearly every time he came back from Europe. In the end he was given the stars of a major general, assigned to the regular army, and placed in charge of a newly formed counterespionage unit for ,the Far East. The Okhrana files, logically, contain no record of his work on this military assignment, which was of short duration before the sudden termination of hostilities.
[Top of page]
 

Revival in Paris

In August 1905 the MVD appointed Harting chief of the foreign Okhrana. His friend Rachkovsky, now back in favor, was made chief of operations at headquarters. The same teamwork the two had displayed in the past reappeared at once, now at the top level. Rachkovsky gave Harting authority to organize the service according to his best judgment. As the correspondence shows, Harting's instructions were to study the structure of the service and the productivity of operations, report his findings, suggest changes, and proceed with whatever measures he deemed necessary.
Harting proved to be a truly methodical organizer. On the way to Paris he stopped in Berlin to close the agentura there—it had practically stopped functioning in his absence—and transfer its records to Paris. The key agents in Germany, however, he left under the direction of case officer Barkov.
In Paris, Harting found that Rataev had already left for Russia in order to avoid meeting his hostile successor. The Paris establishment had all but disintegrated. The one remaining deep-cover agent, Gersh Kuryansky, was reporting direct to the Okhrana office, contrary to strict rules against such practices. Only four external agents were left, of which only two could be used for surveillance purposes; one, Fehrenbach, did nothing but collect information from liaison centers, and another, Henri Bint, had become a confidential aide and principal agent and refused to go back to routine surveillance assignments.9
Harting made visits to Geneva and London. In Geneva Swiss security chief Mercier was placing intercepted correspondence of the revolutionaries at the disposal of Okhrana agents Rigault and Depassel. But two other agents, police employees Boquet and Deleamon, did nothing but deliver transcripts of police records. There were no surveillance or investigation agents. In London there were only two agents—Michael Thorpe, who furnished transcripts of police records, and a certain Farce, who was engaged in surveillance tasks.
In Harting's first survey he reported to headquarters that not only the external service but also the Russian clerks in the Okhrana office were being paid through the Frenchman Bint, who in fact even kept the office accounts. Bint was paying himself up to 1,000 francs a month, and the pay of all external agents had been greatly increased without justification, because at least during the last twelve months they had been almost inactive. The payment of these exorbitant salaries left no money to pay a newly arrived deep-cover agent, Batushansky. Harting demanded a free hand to revise the budget, establish a substantial penetration service, and run an invigorated external service. Headquarters approved, and he brought under his control the penetration agents who had been sent out by the provincial Okhrana branches and at the same time began recruiting in the field.10
Within a year Harting had succeeded in placing 16 productive penetration agents in the Anarchist, Socialist Revolutionary, and Social Democratic committees in France, Switzerland, Germany, and England. He developed strong liaison ties with the security services of many countries, and wherever possible he used external agents who were approved by the local services and therefore given access to their security records on Russian revolutionaries.
[Top of page]
 

Arms Smuggling

One of Harting's major achievements was to completely stop gunrunning into Russia on the part of the revolutionaries. For this purpose he set up a network of special agents to find and report on anyone financing or purchasing arms, the dealers involved, the vessels carrying the cargoes, their captains and crews, etc. Seven such agents were assigned to the ports Amsterdam-Rotterdam, Antwerp, LondonBirmingham, Hall, Liverpool, and Geneva. He also had paid informants in the companies engaged in arms shipping, and he developed contacts with chiefs of the secret police in Hamburg, Liibeck, and other ports.
The smuggling problem had become acute during the Russo-Japanese War, when Colonel Akashi supplied Konni Zilliacus, the Finnish Socialist, funds to purchase guns for a shipment on the SS "John Crafton." It is not certain that Harting had a man aboard this ship. but at any rate he was able to inform headquarters of its cargo and schedule in time to prevent its docking and unloading, and the cargo was lost when the steamer later grounded in the delta of the Kem River. Thereafter his agents uncovered other attempted shipments on the "Luma," "Flynn," "Cecile," and "Cvsne," one steamer after another. All the attempts failed.
As all shipments through the Baltic were blocked, the Leninist group in Berlin under the management of Meyer Wallach (Maxim Litvinov) attempted a shipment of arms via the Black Sea. The Dutch security director was the first to inform Harting of the revolutionaries' intent to use this alternate route, sending arms overland via Passau through Austria to the coast. Agent Dr. Zhitomirsky in Berlin was alerted. He soon reported that Litvinov was traveling with eight "seamen" from Berlin to Vienna. Harting put a surveillance agent on the train, and another joined him in Vienna. They reported that Litvinov's group had split into three teams and the first was bound for Bulgaria. Harting rightly guessed that their steamer would be located at the Burgas or Varna docks. He so reported, and the craft was sunk in the Black Sea soon after leaving port.
[Top of page]
 

Organization

The development of the Paris Okhrana into a service which was in operational aspects an independent establishment paralleling the organization in Russia can be attributed predominantly to Harting. Under his direction all previously autonomous assets aboard—in Berlin, the Balkans, and Galicia—were integrated with the Paris center. Within a short period of time the service reached its height of operational activity, and Harting still had only four assistants—his number two man Boris Sushkov, Ivan Molchanov and Nikolai Chashnikov taken over from Rataev, and Ivan Melnikov. Sushkov and Molchanov often served as case officers for internal agents; Melnikov and Chashnikov worked on records and reports and as contacts with the principals of the external service.
Although Harting, himself a tireless case officer, was thus assisted by two qualified subordinates in maintaining operational contacts with agents, by 1907 the work load and security considerations called for some reorganization. A new type of case officer was introduced, a staff officer of gendarme (or army) rank assigned to the field under deep cover to take charge of penetration operatives. Like the deep-cover agents, these new case officers were never admitted to Okhrana premises, and all their contacts with Harting and his aides were clandestine. Captains Dolgov and Andreev were the first such officers, each handling a group of penetration agents. The job required much travel, since the agents might be in England, Switzerland, Italy, or wherever. Dolgov's assignments were usually in England and the Low Countries and Andreev's in France, Switzerland, and Italy, while Michael Barkov continued in Germany.
By the end of 1908 the Paris center had over forty men and women placed in Russian revolutionary organizations abroad, a number of them on some central committee and among the leaders, others at intermediate levels of a conspiratorial hierarchy. Mere membership in a revolutionary party did not qualify for agent work; at least good prospects of gaining influence were required, and of course the confidence of the leaders. The external, detective service was numerically about one-half the size of the internal.
Henri Bint served as the principal for most external agents in France and Switzerland. He also organized teams for special surveillance and investigative jobs and assembled, dispatched, and paid the agents. The constant reshuffling of teams in time made all Bint's agents acquainted with one another. Ordinarily a team under Eugene Invernizzi concentrated on revolutionaries who lived in the Italian and French Rivieras, surveilling them and intercepting their mail through access to local post offices; and similar teams were at work in Berlin and London. All of them, however, were subject to disruption when some member of the imperial family needed protection on a visit in western Europe. Quite often Bint was ordered to call together some dozen agents and organize them for coordinated operations with the police and security units of the area to be visited. On such assignments Bint or whoever was in charge in his stead would be in constant telegraphic communication with Harting, informing him hour by hour of the placement of each agent, coordination arrangements, alerts, warnings, etc.
One of Harting's major contributions to the organization of the Paris office was the introduction of a filing system and a system for recording intelligence and operational data. During his period of office, headquarters began to supply printed 3x5 cards on all revolutionaries and political suspects. Harting supplemented these with additional data and started an operational card file on all persons mentioned in intelligence and operational reports. This reference system, as numerous notations indicate, was used for operational planning, verification of data, and background for intelligence reporting. The Paris files thus became in some respects superior to those in the central Okhrana repository in Russia.
[Top of page]
 

The Fall

Of the four chiefs of the Paris Okhrana Harting seems the most impressive in both activity and personality, and he was no doubt the most universally liked by his office subordinates and secret agents. The same kind of teamwork he had achieved with Rachkovsky he extended to his agents. What endeared him to them more than the remuneration—which he always insisted on keeping at high levels wherever due—was his engaging personality and habitual human interest in their welfare and security.
The abrupt end of Harting's service came as a very serious blow to the Okhrana abroad. He himself probably expected it after Leonid Menshchikov, a former subordinate official of the Okhrana in Russia, defected to Vladimir Burtzev and the intelligence bureau he was organizing for the revolutionaries. Harting suspected rightly that Menshchikov had some information which might lead to his exposure. On the morning of 15 June 1909 the Paris newspapers broke the sensational news that Arkadiy Mikhailovich Harting, chief of the Russian secret police in Paris, famous socialite, and candidate for the French Legion of Honor, was none other than that Abraham Hackelman who, under the alias Landesen, had been sentenced in 1890 by a Paris tribunal to five years imprisonment as a terrorist provocateur. The press demanded his immediate arrest and Socialist deputy Jaures seized on the case in parliament to attack the Clemenceau cabinet and call for the expulsion of the Russian secret service.
The government in St. Petersburg issued official denials, pointing to Harting's noble birth, high rank in the army, etc. but at the same time sent telegrams ordering him to leave Paris at once. He settled at first in Belgium under some unknown name. Burtzev sent teams to Brussels to locate and kidnap him to bring him back to France and prison. But Harting hid so well this time that he even vanished from the secret Okhrana files.
[Top of page]
 

Bibliography

1 Based chiefly on the collection Zagranichnaya Okhrana in the Hoover Institution. For earlier articles from this source see "The Okhrana's Female Agents" Parts I and II, Studies IX 2 p. 25 ff and IX 3 p. 59 ff, "Okhrana Agent Dolin," Studies X 2 p. 57 ff; and "Paris Okhrana 1885-1905;" Studies X 3 p. 55 ff.
2 The Russian, having no "H," transliterates the two names as Carting and Gakelman or Gekelman respectively.
3 Instead of sentencing Degaev to death after his confession, the terrorists ordered him as a matter of retribution to kill his case officer, a Colonel Sudeikin. After accomplishing this murder Degaev escaped abroad and eventually became a teacher of mathematics in the United States.
4 Lev Tikhomirov was a Nihilist and influential advocate of terror. Landesen's reports on his character and personal weaknesses gave Rachkovsky the background needed for his plan to convert and recruit him. To shake his revolutionary morale Rachkovsky apparently first used poison-pen letters. Then he engaged journalist Jules Hansen to publish a pamphlet in French entitled "Confessions of a Nihilist" which compromised Tikhomirov and made him the target of revolutionary attacks. He was even blamed, thanks to Landesen's machinations. for a police raid on an underground printshop in Geneva which produced tracts for the Narodnaia Volia to smuggle into Russia. In the end he did not become an agent, but Rachkovsky did persuade him to publish a book in Russian, Why I Stopped Being a Revolutionary.
5 The term "provokator" was applied by the revolutionaries to all police agents and investigators. In a strict sense, however, this operation appears to be the only one abroad on record which definitely constituted deliberate provocation. The practice was officially forbidden.
6 In the version given by V. A. Agafonov, Wineck, wrongly called Winen, is shown serving Harting with the express approval of Kaiser Wilhelm. Harting's dispatches requesting headquarters not to award a medal to Wineck because such favors might compromise him clearly disprove this story.
7 For Rataev's administration see Studies X 3 p. 62 ff.
8 The operation which exploited the code and developed a network for intercepting messages in a telegraph office in Brussels was entrusted to Okhrana official Ivan Manasevich-Manuilov, who used 16 agents in the daring and for a time most successful operation. For an earlier operation of Manasevich-Manuilov see Studies X 3, p. 65 f.
9 For these arrangements under Rataev see Studies X 3, p. 65.
10 In an outgoing dispatch he took note, however, that agent Vinogradov (Evno Azev) had not been transferred to his control but was being paid directly from headquarters.
[Top of page]
 

CONFIDENTIAL
No Foreign Dissem

Historical Document
Posted: May 08, 2007 08:10 AM
Last Updated: Aug 04, 2011 02:55 PM

https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/kent-csi/vol11no1/html/v11i1a09p_0001.htm 

Источник: sem40.co.il | Оцените статью: 0

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Если Вы не видите или для Вас слишком сложный код, нажмите на картинку еще раз.