Центральный Еврейский Ресурс
Карта сайта
Друзья сайта SEM40
Поступило в мае - 330.1$
  • Juriy Plotkin шестнадцатый раз
  • Norman Krug седьмой раз
  • Abram Dagovich третий раз
  • Semion Pochepovich третий раз
  • Rahmiels Deics тринадцатый раз
  • Rivkine Felix четвертый раз
  • Mikhail Fabrikant
  • Michael Roginsky шестой раз
  • Аноним

Версия для печати


БЕСПОКОЙНЫЕ ДЕВЯНОСТЫЕ (Отрывок из мемуаров)



Флейтман Анатолий Давыдович

Родился 3 января 1930 г. в Ленинграде.
С июля 1941 по сентябрь 1944 г. был в эвакуации – сначала в Татарии, потом в Иркутской области. С 1947 по 1952 г. учился в ЛЭТИ, закончив его под аккомпанемент процесса "врачей-вредителей". Единственная работа, которая была в этих условиях предоставлена – это кадровая служба в армии, откуда все-таки удалось сбежать в 1955 г. при первом же хрущевском потеплении и сокращении армии. Работал на предприятии-"почтовом ящике" до пенсионного возраста.
Сочинять начал с детства, но не придавал этому значения. Лишь в 1961-м году, написав "Меченые атомы", понял, что это первое зрелое стихотворение, и все написанное до него уничтожил.
В 1953 году вышел знаменитейший по тем временам спектакль – первый советский мюзикл «Весна в ЛЭТИ». Предтечей «Весны в ЛЭТИ» был спектакль на радиотехническом факультете  этого же института, он вышел осенью 1951 года. Авторами этого спектакля были Анаталий Флейтман, Михаил Гиндин и Изя Трегер (последние потом участвовали в создании «Весны в ЛЭТИ»). Этот спектакль назывался «Фаустов».  Сочинил поэму в стихах студент Анатолий Флейтман, сам он играл Мефистофеля и пел: «Люди гибнут за металл». Эти люди были студенты. Как-то нехорошо смотрелось, что советский студент гибнет за презренный металл, поэтому кончился этот вечер плохо, после него состоялось разбирательство в комитете комсомола, Флейтмана чуть не выгнали из рядов ВЛКСМ.
В дальнейшем все попытки свернуть со злобно-антисоветской тематики на лирику или романтику не увенчивались успехом. Поэтому о перемене инженерной профессии на писательскую не могло быть и речи, и лишь в 1993 г. Анатолий Давыдович был принят в РСПЛ (Российский Союз Профессиональных Литераторов).
В 1991 г. в Ленинграде вышла книга стихов "Я демон-шут". В 2004 книга мемуаров «Рай, из которого никто не может изгнать».
«Советская народная песня» про Миколку, самодержца всей Руси, Сталина, родного нашего отца, Микитушку, ростом с аршин и историю, ту самую, которая ни столько, ни полстолька не соврёт, написана Анатолием Давыдовичем в 1965 году.




ПЕТЕРБУРГ, У  МЕНЯ  ЕЩЁ  ЕСТЬ  АДРЕСА

 
Бывало на работе вызовет меня к себе торжественно улыбающийся начальник отдела, – ну ясно: опять у кого-то из уважаемых сотрудников очередной юбилей и мне, как всегда, поручается официальный поздравительный адрес от отдела. Хорошо, я согласен, а у кого опять юбилей? Ах, у Пети Овсищера! Ладно. Счас я чего-нибудь эдакое сварганю:
 
Уважаемый Пётр Ильич!
Вы пришли на наше предприятие в 1956 году, ровно через 80 лет после того, как Ваш знаменитый тёзка написал балет «Лебединое озеро», а сегодня, в столетнюю годовщину создания оперы «Евгений Онегин», мы празднуем Ваш 50-летний юбилей. В промежутке между этими датами, когда Ваш предшественник сочинял «Вариации на тему рококо», «Струнный квартет №3» и «Симфонию №4», Вы успешно защитили диссертацию, стали руководителем лаборатории и наконец начальником отдела.
Дорогие Пётры Ильичи! Поздравляя сегодня вас со всяческими юбилеями, мы хотим отметить, что любим вас не только за это.
                                                            Коллектив отдела 1076
 
А в адресе к 60-летию начальника монтажного участка Бори Шимкевича я даже стишками расстарался:
          
Уважаемый Борис Иванович!
 
                    Вам с охоткой, вам без лени,
                    Вам легко паяется.
                    Было дела по колени,
                    А теперь – по горло...
                                                                                                                                            Коллектив отдела 1076
 
Ну а 3 января 1990 года, в день своего 60-летия, я и себе написал приветственный адрес и прочитал его в многолюдном конференц-зале, где обычно вручают юбилейные тюльпаны и произносят поздравления:
 
Уважаемый Анатолий Давидович!
 
           Ваш гигантский стаж
           Нас бросает в раж,
           И, согласно аж
           КЗОТу,
           Обнимаем Вас,
           Поздравляем Вас,
           Посылаем Вас
           В ..... !
                                                                                                           Коллектив отдела 1076
 
Конечно, я сделал вид, что печать неразборчива, и последнего слова в стишке не произнёс. Ну а дальше обнаглел и заявил, что никогда всерьёз не считал себя инженером, а всю жизнь главным моим занятием были стихи.
В общем, вскоре любопытные сотрудники устроили мне в том же конференц-зале поэтический вечер, после которого активисты общества «Книголюб» решили издать мой стихотворный сборник в типографии предприятия.
Время шло. Экономика рушилась. Страна разваливалась. Бумага дорожала. Гекачепистские танки тарахтели на улицах столицы. Народ митинговал. А я метался от наборщиков к начальнику множительного отдела, от него к главному инженеру предприятия и оттуда снова к наборщикам. И вот наконец достал с антресолей, где всякий хлам, старый дерматиновый кейс, присобачил к нему сделанные из дюралевых лыжных палок четыре ножки – и торговый столик готов. Осталось разложить в нём мой рифмованный товар под названием «Я – демон-шут» и придумать какой-нибудь наглый рекламный плакатик... Ага: «Этой книге стихов суждено стать библиографической редкостью. Продаёт автор. Цена: бедным – 25 руб., богатым – 50 руб.». Так. Ну а уж за стихотворными автографами дело не станет:
 
Времена свободы, здравствуйте!
Путы старые постылы,
На дворе эпоха гласности
Вопиющего в пустыне.
                        –
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые,
При сём своей премудрой выи
В мирских тисках не защемил.
 
И назавтра ровно в восемнадцать ноль-ноль, стараясь не глядеть людям в глаза, я выполз со своим самодельным столиком на Невский проспект.
 
 

НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ–1992

 
«Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет всё. Чем не блестит эта улица – красавица нашей столицы? Я знаю, что ни один из бледных и чиновных её жителей не променяет на все блага Невского проспекта. Не только кто имеет двадцать пять лет от роду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волоса и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от Невского проспекта. А дамы! – О, дамам ещё больше приятен Невский проспект. Да и кому же он не приятен? Едва только взойдёшь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем…»
Ах, Николай Васильевич, что бы увидел ты сегодня, поворотя в своей долгополой крылатке с Малой Морской улицы на чётную линию Невского проспекта! Едва достигнув Казанского моста, попадёшь ты в строй сидящих локоть к локтю уличных торговцев, продающих, как на ярмарке в Сорочинцах, свой мелкий розничный товар; босоногие цыганки с младенцами на закорках, крест-накрест перепелёнатыми грязной шалью, преградивши путь, станут голосисто выпрашивать подаяние, тряся тебя за полу, так что не всякая прачка отстирает потом с неё сальные пятны; темноокие юноши восточного вида шёпотом предложат тебе российские червонцы в обмен на твои итальянские лиры. О, держи с ними ухо востро: неровён час напустят они тебе в глаза туману, как Даниловым козакам злой Катеринин отец, подсунувший в цепи вместо запястий сухое дерево. А далее, шествуя вдоль Невского проспекта, не гляди, Бога ради, на противную его сторону, где у Гостиного двора, скрытого от очей длинным глухим забором, бойкие хлопцы с жёлто-чёрным прапором торгуют домодельным товаром под названием «Mein Kampf». Но вот уже и переход под Садовой улицей, где дебелые негоциантки держат в плетёных корзинках пискливых котят и греют за пазухою щенков дворовой породы, где шум и толкотня, где толпится народ вкруг уличной гитары, как в старину вкруг слепого бандуриста, и где в сторонке три престарелые певуньи зарабатывают на хлеб насущный протяжными русскими песнями. Далее, далее пойдём – мимо притихшей лавки Елисеева, мимо горстки перекупщиц французского амбре на углу Караванной улицы, и вот, наконец, нашему взору предстанет одинокий пиит, сидящий за тонконогим столиком и продающий свои рифмованные «Записки сумасшедшего» – «Этой книге стихов суждено стать библиографической редкостью. Продаёт автор. Цена: бедным – 25 руб., богатым – 50 руб.».
 
Сколько ждали в сумраке бесправия,
Сколько звали, только всё зазря...
Наконец взошла она – заря,
Как и полагается, кровавая.
                                 –
Картинкой, перевёрнутой, как в линзе,
Живём не так, как положил Мыслитель:
Сознанием уже в капитализме,
А бытием ещё в палеолите.

 

Слева от меня, у аптеки, с самого утра сидит потупившись скорбная нищенка с тремя детьми. Сейчас у неё обеденный перерыв. Две оживлённо болтающие напарницы в синтетических курточках доставили ей бутерброды, чай в термосе и новую смену детей.
 
Так редко обедаем бедствуя,
Что скоро верблюжьим шажком
В раскрытое Царство небесное
Взойдём сквозь иголье ушко.
                             –
Кругом рэкетиры, кругом чинодралы,
Кукуем на жидком чайке...
Мы бедные люди, но наши доллaры
Зашиты в запасном чулке.
 
Бедно одетый худощавый небритый юноша с яростным фанатическим огнём в зрачках говорит сиплым сорванным голосом:
– А можно мы напишем музыку на ваши слова? Только вот гонорара мы заплатить не сможем, мы непрофессионалы, играем в кинотеатре в Красном Селе, денег почти не зарабатываем. А сейчас мы пишем рок на трилогию Толстого.
– Ладно, – говорю, – валяйте. Дай вам Бог прославиться и разбогатеть.
– Нам ничего не нужно, кроме музыки, а семьи лишь бы кое-как прокормить.

 

Хлеб наш насущный, Боже, даждь нам днесь.
И мыслю я с надеждой зачастую,
Мол, как бы изобресть чего поесть...
Измыслю – эрго существую.
                             –
Встаём во мгле, чтоб стать как Лондон,
Как Бонн, Торонто и Лимож.
С своей бомжихою голодной
Выходит на дорогу бомж.
 
– Здравствуйте, извините, пожалуйста, – подходит невысокий сухопарый блондин, – я вот тут хожу, присматриваюсь к этой книге... Я врач из Карабаха. Понимаю, что тут не благотворительная организация, но у меня только десять рублей... Я здесь на лечении после ранения и завтра улетаю обратно.
– Как вас зовут? – спрашиваю и подписываю ему книгу: «Станиславу Налбандяну с пожеланием победы».
 
Взбеленились, доброту поправ,
От имперской страсти ошалели.
Чутко дремлет под стеною прах –
Все мы вышли из его шинели.
                              –
Я достаю из широких штанин
(Без абхаза и без гагауза)
Конечную плоть как ошмёток руин
Советского Союза.

 

Пожилой, мрачного вида человек купил книжку, помолчал, а потом угрюмо спрашивает:
– Скажите, вы здесь из тщеславия или нужды? Вам не противно здесь сидеть?
– Интересно, – отвечаю, – только сегодня утром я объяснял одному, который задал мне тот же вопрос, что, мол, собираю бесценный материал, делаю глубокий социологический срез, пятое-десятое, но ведь он молодой, без опыта, а вы-то понимаете, что я сам греюсь около этого огня, что я стал гораздо лучшего мнения о своих соотечественниках и мне уже не так страшно.
Он слушал сначала хмуро, потом доверительно, потом поддакивая и подсказывая слова, потом стал трясти мне руку:
– Ну давай с тобой по-морскому рукопожмёмся. Удачи тебе!

 

Вернутся к столу расстегай и ушица,
Икра и селянка, блины и кулич,
Лишь надо учиться, учиться, учиться
Не так, как в гробу завещал нам Ильич.
                              –
Когда страна иссохшая взойдёт цветущей клумбою,
Очнётся-оклемается, отпустит поясок,
Тогда народ не Брэдбери и не Агату глупую –
Державина и Флейтмана с базара понесёт.

 

Ну вот, лежит теперь передо мной этот «социологический срез», и надо его как-то систематизировать. Попробую.
 

ЗАБУЛДЫГИ

 
Взъерошенный, как воробей, молодой беззубый бомж спрашивает, протягивая мне монету:
– Слушай, это что?
– Это четверть доллара, – говорю, – можешь загнать по нормальному курсу один к двумстам сорока. Смотри не продешеви. – Он обрадовался и побежал к мальчикам, ошивающимся около обменных пунктов. Вскоре возвращается. Спрашиваю: – Ну, обменял?
– Да-а, дали трюльник, маловато, конечно... Ну ни хера, ещё заработаю. Мы тут с Лёхой у Дворца пионеров стёкла в машинах протираем. Малолетки, правда, хлеб отбивают, пионеры грёбаные. Да я их всех раскидал – знаешь, я какой сильный. А Лёха закеросинил, валяется около автоматов, так что я пока свободный. А просить – это не по мне. Видел, у исполкома дед просит? Картонку под коленки постелил и кланяется, вроде безрукий, а сам руку под пинжаком за спину заклал. Семьдесят лет, а здоровее нас всех.
– Ну а ваучеры вы с Лёхой получили? – спрашиваю. – Ты что, ничего не знаешь про ваучеры? Их всем дают, только кто без определённого места жительства, зарегистрироваться надо. Так что получай, загонишь потом за десять тысяч.
Тут появился злой протрезвевший Лёха:
– Пошли работать, хватит балаболить...
 
Приземистый, сильно запущенный толстяк с чемоданом и авоськой, полной бутылок, спрашивает надорванным басом провинциального трагика:
– О чём стихи? Философские есть? – Склоняет над книжкой гривастую голову, замотанную грязным бинтом, и вдруг с трагическим подвыванием, сотрясающим стёкла в витрине Книжной лавки, начинает вещать: – О-о-о-о-о! Какое величие духа:
 
Здесь свет Асклепия горит
Огнём эпохи птероящера,
Здесь всё о склепе говорит,
Здесь волен дух сюда входящего!
 
– Ого, – говорю, – какой тембр. А кто вы по профессии?
Ухмыляется:
– Я раньше вещал: «...вождь всех народов, гений всего прогрессивного человечества, генералиссимус Советского Союза великий Сталин!»
– А по профессии всё-таки кто? Диктор?
– О-о-о, – тянет на нижнем регистре, – куда только меня не заносило... М-м-м! Какое величие духа:
 
Здесь мук кровавые следы,
Здесь каплет жизнь сквозь иглы капельниц...
 
Рядом останавливается небритый хмырь в сапогах и пиджаке, надетом поверх майки:
– «Я демон-шут». Да-а-а. Я бы за эту книгу грудь бы разорвал, сердце вынул! Восемнадцать лет – детдом, тюряга... Да я бы... Слушай, подари, а? Только надпиши. – Я молча отгибаю обложку, приготавливаюсь писать, он наклоняется, дыша перегаром: – Меркулов моя фамилия, 57-го года рождения.
 
Щуплый человечек покачивается над книжкой:
– Вы в каком стиле... Малларме или вроде ворона... ассоциативное мышление... Эдгара По. А я грузчиком в типографии, а вообще техникум книготорговый... а она мне говорит, мол, ты знай грузи... что ж на деньги ихние... сдохнуть... Все там в типографии с книг чего-то... а тут лежит Диофант – третий век... академия наук! Ну обложка чуть попорчена или там срезано криво... философы были... третий век... это не то что вот... залив, да? А через него наискось американцы бетонку – как стёклышко, двести миль в час! А у нас... я техникум книготорговый, а сам грузчиком в типографии... и рисую – вон на Рубинштейна в студии художников натурщиком... пожалуйста... и такую позу, и такую... Ну, конечно, поддал, ну поддал... А вы стихи вроде Малларме... сложная структура... граждане, покупайте!.. ассоциативное мышление поэта... дай-ка взгляну... ну ты даёшь:
 
                                          ...разлетались щепой,
Гуляли на свадьбах, блевали из окон... –
 
ну молодец!.. ну моло... виньетка немного... горизонтальную поднять – воздуху не чувствуется... я художественно!.. а сам грузчиком в типографии...
Из Книжной лавки выходит деловая чета с кошёлками книг для перепродажи. Одеты в когда-то изящное, добытое на помойках, изрядно бывшее в употреблении шмотьё. Мужик красивый, седой, только лицо в каких-то сплошных изъязвлениях. А баба похожа на сильно пьющую самку снежного человека. Говорит сожителю:
– Дай денег, я в булочную сбегаю.
Тот достаёт толстую пачку двадцатипятирублёвок, отдаёт. Подходит ко мне, спрашивает разрешения посмотреть книгу:
– Да-а. Хорошо пишешь. Хорошо. Я обязательно куплю, если баба денег даст.
Тут к нему подбегают приятели, тоже с кошёлками:
– Слыхал? Васька загнулся. Евоная баба к нему пришла, а от него уже воняет.
Встревоженные смертью Васьки, отошли в сторону булочной и обратно уже не вернулись.
 
Из аптеки, ковыляя, выходит и садится на подоконье витрины длинная фигура в резиновых явно тесных сапогах. В руке какой-то тёмный пузырёк. Со страшной гримасой отвращения судорожно проглатывает содержимое пузырька и долго сидит опустив голову. Потом замечает меня:
– Тебя как зовут? Анатолием? А меня Николаем. У тебя стихи? Ну, Толюн, подари мне книгу, я тебя на всю Россию прославлю. Христом-Богом прошу, ну хочешь, на колени встану? Ей-богу, на колени становлюсь!.. Вот спасибо, только надпиши: Николаю Иванову. Граждане! Это мой друг! Он мне книжку подарил, я его на всю Россию прославлю!
И на следующий день он пришёл с другим забулдыгой, отличавшимся от моего нового самозваного кореша тем, что в пьяном виде был склонен не к истерике, а к благодушию. Он уже знал, что я осчастливил его друга, подарив ему замечательную книгу, и готов был меня отблагодарить:
– Тебе какую песню спеть? Ты какие песни любишь? Душевные? Споём душевную...
 
Светлой луной озарённый
Старый кладбищенский двор,
А над сырою могилкой
Плачет молоденький вор:
 
«Ах, милая, милая мама,
Зачем ты так рано ушла?
Ушла бы чуть-чуть бы попозже,
Отца-подлеца бы нашла...»
 
И они долго пели мне душевную песню про то, как злой прокурор осудил молоденького вора, не зная, что это его сын, а потом плакал над его могилкой, а потом и сам был похоронен на том же старом кладбищенском дворе.
Напуганная публика в этот день ничего не покупала.
 
 

БЕЗУМЦЫ

 
Стеснилась грудь его. Чело
К решётке хладной прилегло,
Глаза подёрнулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом...
 
А я и не представлял, что за последние сто шестьдесят восемь лет такое количество тронутых умом появилось в нашей северной столице.
Вот к столику подходит отечный крупный человек в мини-кепочке:
– М-м-м. Демон-шут. Я ведь тоже шут и ещё демон. Дело в том, что в будущем году я буду самодержцем России Николаем Кровавым. Но Россия будет не страна, а планета. Сейчас она называется земля, а тогда будет называться Россией. А я буду называться Николаем Кровавым. И одновременно я буду сатаной, что, как известно, соответствует демону. И в этом качестве я буду шутить: в один день по моему мановению умрут все президенты и все генералы. И пять миллиардов людей. Я вот сейчас доказать это не могу, но в будущем году вы увидите. Я ведь не бросаю слов на ветер: всё, что я говорю, уже запротоколировано у психиатра – я четыре раза сидел в сумасшедшем доме. А купить вашу книжку я не могу: я ведь пенсионер. И на работу меня не берут, потому что у меня три диплома: техникум, институт и диссертация. Мне и говорят: «Нет, такой умный нам не нужен».
 
Подбегает неспокойная, как ртуть, молодая женщина. На голове плейеровские наушники с оборванным болтающимся проводом. Через плечо спортивная сумка. Предлагает купить у неё золотую цепочку. Усмехаюсь в ответ:
– Вы думаете, на мою выручку можно золотые цепочки покупать?
– А что у вас, книжки? Можно посмотреть? Мгм...
 
Ах, когда-то в гостинице «Выру»
Я лобзал приотельную выдру,
А теперь, когда плоть вроде бантика,
Наплевать, что отпала Прибалтика.
 
Да, конечно, на это цепочку не купишь... – Делает несколько шагов в сторону, но тут же возвращается и спрашивает быстрым полушёпотом: – А в Прибалтику как проехать, не знаете?
– В Прибалтику? Ну, наверное, в ОВИР надо сначала...
– А где ОВИР?
– Да тут, в переулке Крылова.
– А-а-а, там, где менты? Нет, мне не годится через ОВИР, мне подпольно надо. А менты... я их знаю! Я эти власти знаю!! Иху мать! Засунули своё орудие торговцам по самое некуда! А я на них – видал, что положила? – на всю эту жидомасонскую казачью банду!
Ах, эта непостижимая русская женщина, способная не только укротить скачущего коня и войти в горящую избу, но и на всю ментовскую банду – казачью по форме, жидомасонскую по содержанию – положить то, чего от природы напрочь лишена!
 
– Тору, конечно, не исповедуете, – раздаётся надо мной голос, принадлежащий нервному набрильянтиненному брюнету в тёмных очках, – ну что ж, а пророк Даниил давно сказал: «Во рту будет горько, и проглотить нельзя», – это же жвачка! И вертолёты он пророчил, и всё, что окружает нас. Посмотри на солнце – видишь галии? Вон, вон они, их много! Мене, текел, упарес! Я сейчас из Риги, а был в Бундесе и там в психушке лежал. Когда пересёк германскую границу, меня американцы засекли, но я петлял, и от «хвоста» отделался, и прямо в бундесовскую психушку! А они по-русски ни слова, но слово было вначале, и это слово – «ОНО», потому что симметрично, как фигура Лиссажу, поэтому у французов все ударения на последнем слоге, а у латышей на первом. А знаешь, где прячутся наши души? Все застенчивые в кошках, а наглые в собаках, и всё не так просто, и я тебе скажу: не убивал Каин Авеля, не убивал он брата своего! А во мне сейчас страшная сила, я всё могу исполнить! Вот я беру тебя за руку, и в тебя вливается эта сила, – ну говори, чего тебе не хватает?
– Таланта, – отвечаю, глядя в его тёмные очки.
– Таланта? А не боишься груза славы? О-о, я испытал славу, я был на самой её вершине – и ох как разбился! С вершины славы – прямо в бундесовскую психушку...
 
           ...И он по площади пустой
           Бежит и слышит за собой –
           Как будто грома грохотанье –
           Тяжёло-звонкое скаканье
           По потрясённой мостовой...
 
Мимо меня по мостовой неспешно проходит человек с транспарантом: «Прекрасен Наполеон, могучи его победители – Россия и Турция».
 
 

ПОЭТЫ

 
О, сколько их – вдохновенных, незрячих, влюблённых в свой глагол!
Тщательно убранная блондинка, сильно перевалившая за бальзаковский возраст, долго стоит рядом со мной и читает по толстой тетрадке свои стихи. Она шла на рынок, но по дороге набрела на мой пост, вытащила из хозяйственной сумки свою поэтическую тетрадь – и вот...
– Я раньше была барменшей, а вышла в третий раз замуж, бросила работу – и вдруг на меня как будто снизошло! Я мужа провожу на службу, дочку в школу – и за тетрадку! Иногда пишу по десять стихов в день!
 
     В доме, знамо, нужна печка
     Да горячий самовар.
     Не стучи, моё сердечко,
     Ах, душистый вьётся пар.
 
     Увенчает наше счастье
     На трубе резной венец.
     Хорошо, коль в доме любят
     И хозяин молодец, –
 
ну как, нравится? А вот я за границу ездила к подруге – послушайте, что написала:
 
           Залечи в глуши
           Ты следы от ран,
           Жди, повымерзнет таракан.
 
           Осенясь крестом,
           Освяти свой дом
           И наполни счастья трудом, –
 
ну как, нравится? Лучшая подруга – стала теперь за границей такой же жмоткой, как они все... Ладно, я схожу на рынок, а на обратном пути ещё почитаю.
 
– Здравствуйте, – подходит ко мне худой невзрачный человек, – я вот смотрю, у вас написано: «Библиографическая редкость». Остроумно придумали, а как продаётся?
– Спасибо, с грехом пополам. А вы, я вижу, тоже продаёте – и тоже стихи?
– Да, я вот написал продолжение «Евгения Онегина», с девятой по четырнадцатую главу. Если хотите, я вам подарю – вот, пожалуйста: Евгений Башнин. Фантазии на тему «Евгения Онегина». Тираж тысяча экземпляров – ещё бoльшая библиографическая редкость, чем ваша.
Ох, не удалось Александру Сергеевичу уничтожить конец своей бессмертной поэмы! Рукописи, оказывается, не горят, а получают достойное продолжение в трудах вдохновенных потомков. Кого, вы думаете, встретил Онегин в Виннице по пути из Одессы в Петербург? Никак не догадаетесь – Оленьку Ларину! Она как раз шла к портнихе и рассказала ему, что сестра её Танюша овдовела. А потом Онегин познакомился с Оленькиным супругом – бравым подполковником, князем Вронским, а тот по дурости передал с Евгением тайный пакет своим приятелям-диссидентам в Петербурге. Ну, в общем, когда началась эта декабрьская заварушка, Онегина как миленького замели, и он схлопотал свои десять лет без права переписки. Таня ему в тюрягу, конечно, всякую вкуснятину стала таскать:
 
           Евгений, в камеру явившись
           И вскрыв увесистый пакет,
           Стал есть (вкуснее пищи нет!),
           Лишь соку сладкого напившись.
           Здесь сыр, печенье, колбаса...
           Всё это с жадностью вкуша...
 
Ну а через пять лет Онегина сослали в Кострому, Танюша, не будь дура, тут как тут, купили дом и стали спокойненько жить-поживать:
 
        Но... продолжалось то недолго:
        Татьяна двойню родила.
        Как радостна она была!
        Ждала момента слишком долго
        Того, когда смогла прижать
        К груди дитя... Она есть мать!
 
        Евгений очень рад детишкам:
        «Живей растите, малыши.
        Любовь приобретайте к книжкам
        Для просвещения души.
        Читать и слушать их старайтесь
        Внимательней, не отвлекайтесь...
        Тогда и выйдет толк из вас,
        Чем и порадуете нас».
 
Высокая, измождённая, неулыбчивая женщина по имени Лина Доминиковна интересуется, во что мне обошлось издание:
– Я, знаете, тоже стихи пишу, но издаться – вот проблема. А я как раз нашла американское издательство – бесплатное! Если хотите, позвоните мне, только не обращайте внимания, если вам грубо ответят: у меня сын пьяница.
 
Грузный хромой мужчина с палкой говорит:
– Я уже покупал вашу книгу – для дочки. Ничего пишете. Но я могу любое ваше стихотворение так переделать – ахнете! Мне много раз предлагали напечататься, только чтоб чуть доработать. А я не могу. Вот как вылилось – так и всё. В этом смысл поэзии, чтоб сразу чувства передавать, как нахлынут. А вот Пушкин – не понимаю, как же так? Ведь гений, а такой каторжный труд! Зачем?
 
 
 

БИЗНЕСМЕНЫ

 
Рядом со мной на подоконье витрины плюхается загорелая веснушчатая женщина, скидывает туфли, закуривает.
– Ффу, набегалась. То получаю деньги, то отдаю, то получаю... Я сама из Мурманска. Хотите сигаретку? А книжку можно посмотреть? Мгм... ничего. Только вот о любви вы зря не пишете. А мне нравится о любви. Но я всё равно покупаю. Вас Анатолий зовут? Вот я хотела бы с вами поговорить. Если я к вам зайду сегодня часов в десять – ничего? А жена у вас тоже еврейка? Я обязательно хочу с вами поговорить. А переночевать у вас можно?
 
Чем-то сильно озабоченные два деловых джентльмена несутся мимо и, привлечённые рекламой, делают внезапную стойку. Открывают книжку на стихотворении «Год 1812-й».
– Это вы написали? – удивлённо спрашивает один. – Гм... так сколько же вам лет?
– Ну тебя, слушай, – теребит его второй, – не до поэзии сейчас.
Побежали дальше.
 
Справа от меня за широким раскладным лотком раскинула свои сети книжная торговка Люба – крашеная обольстительница лет шестидесяти с пламенной волосяной кичкой и хищной напомаженной улыбкой. Цены заламывает на порядок выше магазинных, поэтому торгуется легко и может сбросить червончик-другой:
– Пожалуйста, «Гарики на каждый день» – сто шестьдесят рублей! Дорого, говорите? А потому что дефицит, нигде их нет и даже на книжном рынке нет! – Только сегодня утром в магазине «Искусство» я видел эту книгу, изданную тиражом сто тысяч экземпляров по цене тридцать пять рублей, поэтому слушаю Любину рекламу с любопытством. – А вот книга об Инессе Арманд! Красавица, знала пять языков, имела пятерых детей! Бросила мужа, детей и спуталась с Лениным! Сто восемьдесят! Хотите «Донжуанский список Пушкина»? Сто пятьдесят! Не надо делать из него святого! Ну и что ж, что он болел венерическими болезнями? И правильно делал! Я ночами не сплю – читаю, чтобы знать, что продаю! Я два факультета окончила, преподавала логику и психологию! У меня есть минусы, но достоинства перевешивают все недостатки! Я прямая, честная, порядочная! – Когда рядом нет покупателей, она раскрывает свою биографию шире: – Я не прочь при случае и потрахаться. У меня был любовник-венгр, приглашал к себе в Будапешт. Я в ОВИРе упрашивала, чтоб записали меня на десять лет моложе – отказали бляди. Я и выпить люблю. В Гостином «Смирновская» недавно была всего за двести пятьдесят рублей! У меня такая кожа – загляденье: мягкая, бархатная! Вы что продаёте? Свои стихи? Бедным за тридцать, богатым за шестьдесят? Ох, какая прелесть, покажите. Я плачy как бедная, я ещё сегодня не расторговалась. Граждане, покупайте! У него замечательные стихи – о дружбе, о любви, о нашем прекрасном городе!
Тут подошёл пьяненький бородач с двумя бутылками пива, купил у меня книжку, откупорил бутылки, из одной стал прихлёбывать сам, другую поставил мне на столик. Люба говорит:
– Вы бутылки не выбрасывайте, давайте их сюда, сестра у меня любит их сдавать.
 
У входа в обменный пункт целый день снуют кавказские мальчики, перекупщики валюты. Время от времени разыгрываются маленькие трагедии – вот прибегает плачущая иностранка:
– Он мне дал five вместо five hundred! Вы не видеть он?
Откуда мне видеть «он», их много, все похожи, да я и не смотрю по сторонам. Сижу, стишки сочиняю:
 
Непросто угнаться за логикой Ленина,
За мыслью, идущей неторным путём:
Сначала сказал, что Россия беременна,
А трахал нещадно потом.
 
В какой-то особенно невезучий день прекращаю бессмысленное сидение и начинаю собираться домой. Подходит один из мальчиков:
– Слушай, даю тридцать.
– Да я уже чемодан сложил, неохота открывать.
– Слушай, зачем открывать, я так даю: ты целый день сидел, ничего не продавал. За твой труды, только не обижайся...
 
 

СЕМИТЫ

 
Грузный седой человек – этакий начальник цеха крупного завода – берёт книжку:
– Ну вот, наконец-то увидел хоть одного не уезжающего еврея. А то бегут, бегут – молодые, здоровые! Что они, этой шпаны, что ли, боятся у Гостиного? Засранцы, не то поколение. Посмотрю ваши стихи – как они, лучше моих или хуже. А хотите, я вам свои почитаю:
 
Шли фашисты в атаку со зверским лицом,
Рвали небо сигнальной ракетой,
Но стояли евреи упорным кольцом
На окраинах чёрного гетто, –
 
ну как, подходяще? Вот то-то. Я, правда, сам не воевал, я с 39-го по 54-й в лагерях срок мотал. А знаете, за что? За воровство. Еврей-карманник – видели такое когда-нибудь? Я всю Колыму от звонка до звонка пропахал. Вот Шаламов пишет, что охрана обливала его на морозе водой и катала, как сосульку. Да это ж враньё: на Колыме вода на вес золота. Мы бригадой в тридцать человек всю смену таскали воду из ручьёв – а они очень низко под сопками, – промывали этой водой песок и за двенадцать часов намывали полтора грамма золота.
 
– Что это вы тут пишете? – обидчиво косится на меня читатель плотного тевье-молочниковского телосложения. – Вот: «Сенаторов зверский джаз-банд поправкой грозит твердолобой». А? Почему твердолобой? Таки замечательная поправка: хотите с Америкой торговать – отпустите евреев. А вы пишете «твердолобой».
– А что здесь обидного? – говорю. – В Библии, например, написано: «Мы народ жестковыйный», так что ж, вы теперь будете на Создателя Библии обижаться?
– А-а-а, ну тогда другое дело...
 
–Вы кто по национальности? – стремительно подходит молодая улыбающаяся женщина.
Не успеваю осмыслить вопрос, как она решительным жестом залезает в своё соблазнительное декольте и начинает что-то усиленно искать. Может, собирается отдаться на религиозно-национальной почве и грудь ищет? Так чего её искать – вон она вся на поверхности. Наконец выуживает отливающую золотым блеском звезду Давида на цепочке и радостно рапортует:
– Я из Донецка! Я у вас покупаю!
 
Обрюзглая женщина протягивает мне сторублёвую купюру и заговорщически бормочет:
– А! Азохнвей!*
Я ухом не веду, деловито отсчитываю сдачу:
– Считайте.
– А! Что там считать, не тысяча же!
«Ку-ри-лы наши! Ку-ри-лы наши!» – раздаётся неожиданный крик над ухом, и мимо нас проплывают красные знамёна, портреты любимых вождей – Ленина и Сталина – и самодельный корявый лозунг: «Япония, прекрати свой гнусный шантаж!»
– Что же вас так мало? – вдруг оживает моя азохнвейщица, размахивая моей книжкой. – Я рада, когда несут Ленина! Я против Санкт-Петербурга! Курилы наши!
И зачем ей эта земля обетованная? Кого она туда собирается тащить за собой? Надо взглянуть. И вот 18 сентября по случаю праздника Весёлой Торы я направляюсь к хоральной синагоге со своим столиком и обновлённой рекламой: «Товары в дорогу. Продаёт автор. Цена 30 шекелей». Я не долго ждал у храма, вскоре появился народ – провинциальный, тяжеловесный, мрачный, жестоковыйный, без улыбки взирающий на мой шутливый плакатик. Вот-вот закричит он: «Варраву на свободу! Свободу Варраве! Курилы наши!» Я не стал дожидаться развязки, сложил свой шаткий столик и неслышными шажками удалился.
 

АНТИСЕМИТЫ

 
Суровая женщина с тонкими сжатыми губами полистала книгу и спрашивает:
– Вам нравится здесь жить?
– Да, я здесь родился.
– Нет, я имею в виду не Петербург, а Россию.
А-а-а, вон ты куда, голубушка, клонишь, ну хрен я тебе дамся:
– А что, – говорю, – мой прадед отслужил николаевскую солдатскую службу и в 1862 году получил от государя вид на жительство в Санкт-Петербурге, дед и отец здесь родились – почему же мне должно не нравиться?
– А как жили ваши предки? Хорошо?
– А как живут отставные служивые, так и жили.
– М-м-м... видите ли... сейчас в России первую скрипку на всех престижных должностях играют не русские, к сожалению.
– Ну и как вы считаете, моя должность престижна?
Посмотрела на меня, тяжко вздохнула, безнадёжно махнула рукой и ушла.
 
Мрачный пьяный с умным испитым лицом и большим жёлтым фингалом на скуле заглядывает в книжку:
– Хорошие стихи, я обязательно приобрету, хоть евреев и не люблю. Я антисемит. Вот будет варфоломеевская ночь – и всех тогда из автомата. Кто русского царя убил, а? Ты только не обижайся.
– А хули на тебя обижаться, если ты русской истории ни хрена не знаешь: кто убил Александра Второго? А Павла Первого? А Петра Третьего?
– Ну ладно, – говорит примирительно, – дай мне книжку, я тебе потом деньги отдам.
– На кой мне твои деньги, тебя как зовут?
– Борис.
Надписываю книжку: «Борису с напоминанием, что Бог есть любовь» – и отдаю ему.
Он садится рядом на витринное подоконье, читает.
– Ты из ЛЭТИ? – спрашивает. – Я тоже, но в 59-м окончил. Вот надо же, все из ЛЭТИ в искусство ушли. Да-а. А ты на таком высоком уровне пишешь, что это быдло тебя не поймёт.
 
В меру поддатый владелец небрежного джинсового прикида достаёт толстый бумажник:
– Сдаётся мне, вы не любите эту страну.
– Ошибаетесь, люблю. Вот посмотрите стихотворение «Год тысяча девятьсот отъездной»:
 
Меж правдой и плахой вражда,
Блажные цари-самодуры,
Напевов и плачей волшба,
Высокие тайные думы...
 
– Гм... Нда... Ну что ж, хорошие рифмы. Я, вообще-то, антисемит, хоть и еврей. Вот удирают в Израиль, а я хочу организовать русско-жидовскую партию, чтобы всем вместе здесь бороться друг за друга и за свои права. Каждый имеет право на одну стопятидесятимиллионную долю общего богатства. А то в 86-м году мы с приятелем лес пилили – по двенадцать часов в день. В другой стране стали бы миллионерами! А тут что? Ну купили по машине... Ладно, вот организую партию – тебя обязательно возьму. Будь здоров.

 

Ах, не фартит, как в карты квёлым ручкам,
Всё невпопад, все ставки погорели:
В эпоху, где вольготно новым русским,
Я подрядился в старые евреи.


СТИХИ ИЗ СБОРНИКА «Я ДЕМОН-ШУТ»

 
 

ИЗ ЦИКЛА «РАЗНЫЕ ИСТОРИИ 
ИЗ МАТУШКИ-ИСТОРИИ»

 
 

ПРОЛОГ

 
На смену одной
общественно-экономической формации
приходит другая
общественно-экономическая формация,
более прогрессивная.
 
        Краткий философский словарь.
 
Мы открывали Маркса каждый том.
Но не в пример никчёмным книгочеям
Мы и без чтенья разбирались в том,
Каким себя подковывать ученьем.
 
Бреши, Фурье, присказывай, Бабеф!
Не грёзы массам, не прожекты массам –
Пускай тучнеют в классовой борьбе
Идеи, жирно сдобренные маслом!
 
Не Робеспьер в Конвенте
длань воздел
И не Бурбон в карете,
мерин сивый, –
В суровой производственной узде
Храпят производительные силы!
 
Их норов крут, упорен и упрям,
Их не сдержать вершителям плешивым,
Они промчат по рытвинам и пням
И донесут к Сияющим Вершинам!
 
Ликует Рим. Торжественно гремит
Трильоном рук широкая арена.
Лукуллов Рим! Пресыщенный квирит,
Хмельное чадо Ромула и Рема.
 
Лакает Рим! Идут – за годом год,
За пиром оргия, попойка за загулом,
Но вот они – грядут: за готом гот,
Алан за франком и вандал за гунном.
 
В их жадных чревах булькает кумыс,
В их хриплых глотках замер вой гиений,
В их низких лбах – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений,
 
Их вождь багроволиц и плоскоскул,
Их скакуны костисты и косматы,
Сейчас они на бешеном скаку
Преподадут векам урок истмата:
 
Ворвутся в город, храмы запалят,
Снесут дворцы, разгонят педерастов,
Патрицианкам ляжки заголят,
Загадят Форум и отменят рабство.
 
И там, где расцветал «Сатирикон»,
Взойдут, как сорняки, неодолимо
Поганые костры еретиков –
Победные огни феодализма.
 
Спешите, монстры, – дел невпроворот.
В руины термы! Под конюшни рынок!
На сруб сады! На слом водопровод,
Сработанный ещё рабами Рима!
 
Пылает Рим языческим костром,
Стекают в Тибр потоки грязи с кровью!
Вот так
приходит
прогрессивный строй
На смену загнивающему строю.
 
 
 

ГОД ПЕРВЫЙ

 
Входили заскорузлые бурнусы
В ожогах от костров, с налипшим прахом,
Черны, чернобороды, черноусы,
Вносили холод, и младенец плакал.
 
Потом утих в неведомом полёте,
И в сон младенца медленно втекали
Блаженное тепло животной плоти,
И шорох губ, и сонное лаканье,
 
И хрумканье, и пряданье ушами,
И тёмное свечение тавра.
И в лепете ночного ариозо –
В воловьих вздохах, в мышьем шебуршанье,
В созвучье сена, пота и навоза
Рождалась
философия
добра.
 
 

ГОД ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ЮБИЛЕЙНЫЙ

 
Жил-был Миколка, самодержец всёй Руси.
Хоша на рыло был он малость некрасив,
При ём водились караси,
При ём плодились пороси,
Ну, в обчем, было чего выпить-закусить.
 
Но в феврале его маненечко тово...
Тады всю правду мы узнали про ево:
Что он жидочиков громил,
Что он рабочих не кормил,
Что не глядел он дале носу своево.
 
Жил-был товарищ Сталин, родный наш отец.
Он строил домны, строил ГЭСы, строил ТЭЦ.
При ём колхозы поднялись,
У лордов слёзы полились,
Капитализьму наступил тады п…..
 
Но как-то в марте он маненечко тово...
Тады всю правду мы узнали про ево:
Что он марсизим нарушал,
Что многих жизни порешал,
Что в лагеря загнал он всех до одново!
 
Жил-был Микитушка, сам ростиком с аршин,
Зато делов уж больно много совершил:
При ём пахали целину,
При ём пихали на луну,
При ём дорвались до сияющих вершин!
 
Но в октябре ево маненечко тово...
Тады всю правду мы узнали про ево:
Что он с три хера накрутил,
Что он Насера наградил
И что свербило, дескать, в жопе у ево.
 
А мы по-прежнему всё движемся вперёд,
А ежли кто-нибудь случайно и помрёт,
Так ведь на то она история,
Та самая, которая
Ни столько,
ни полстолька
не соврёт!

 

 

ГОД 1812-й

 
Смеркло светило. Зазвездилась бездна стожерлая.
Армия дремлет, пригубивши розданный спирт.
Только Светлейший в ночи накануне сражения,
Словно Господь накануне творенья, не спит.
 
Вроде бы есть чем заутра милого порадовать –
Встретим музыкой, пропишем ему котильон.
С правого фланга у Горок стоит Милорадович,
С левого фланга в Семёновском – Багратион.
 
Смладу в атаках под гаубиц песни гортанные –
Рейд италийский, глаза чужестранных столиц,
Пряное небо Пьяченцы и льды Сен-Готардовы,
Брюнн и Шенграбен, терновый венец – Австерлиц.
 
Сколько с Мюратом и Неем преломлено ратовищ!
Прапор прострелен и горький урок обретён.
Справа на фланге в созвездье костров – Милорадович,
Слева на флешах в безмолвии – Багратион.
 
Грянет сраженье, прихлынут ряды неприятеля,
В корчах орудья стократ опорожнят зобы,
МНОГАЯ ЛЕТА – кому-то как злое проклятие,
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ – кому-то как милость судьбы.
 
Пусть меж стенанья людского и ржания конского
Сыплются ядра на флеши и скаты траншей.
Ах, для кого-то далёкая пуля Каховского
Всей артиллерии ихней французской страшней.
 
Скоро, Светлейший, и нам под плитою утешиться,
Стало бы сил узурпатору саван дошить.
Только до СЛОВА И ДЕЛА, до славы отечества,
Господи Боже, не дай, Вседержитель, дожить.
 
К небу лазоревый свет пробирается крадучись.
К бою архангел трубит в свой серебряный горн.
Молча пред входом в бесславье стоит Милорадович,
Скорбно пред входом в бессмертие – Багратион.
 
 
 
 

ГОД 1825-й

 
Узок круг этих революционеров,
cтрашно далеки они от народа.
 
Творители напраслины, кобыльи языки
Вопят, что Стеньку Разина забыли мужики.
Мы эдаким вопителям поведаем в отпор,
Как строили мы в Питере Исаковский собор.
 
Нагнали нас, ребятушек, печорских да псковских,
Кто чёрную работушку печёнками постиг,
И долюшку херовую исправно матеря,
Задули мы хоромину во здравие царя!
 
Так, Боже, царя храни –
Буйный, шалавый,
Рыкни, да рявкни,
Да царствуй со славой,
Царствуй, царствуй, царствуй со славой!
Эх, жись наша свинячая, доколь нам бедовать?
Тут ихние сиятельства решили бунтовать.
На площади застуженной мундиры мельтешат,
Бестужевы солдатики убитые лежат.
 
Ну, думаем, ни за х... попали мы во щи,
Пустили мы Исакия по брёвнышку в ощип,
Не лезьте, шавки царские, охоту отобьём
Не шапками да цацками – каменьем да дубьём!
 
Но только, Боже, царя храни –
Видно, не слабый,
Рыкни, да рявкни,
Да царствуй со славой,
Царствуй, царствуй, царствуй со славой!
 
На площади сумятица – ложись да не блажи,
Тут ихние сиятельства сложили палаши,
И нашенских защитников загнали в рудники,
А пятеро зачинщиков сыграли в рундуки.
 
А нас за это дело удостоили по сраке,
А мы портки надели и достроили Исакий,
Каменья да дреколины полoжили назад
И фертами-глаголями украсили фасад:
 
Гос-по-ди, си-ло-ю тво-е-ю воз-ве-се-лит-ся царь!
 
Так, Боже, царя храни –
Радость с усладой,
Рыкни, да рявкни,
Да царствуй со славой,
Царствуй, царствуй, царствуй со славой!



Оцените статью: 0
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Если Вы не видите или для Вас слишком сложный код, нажмите на картинку еще раз.