Центральный Еврейский Ресурс
Карта сайта

Версия для печати


Мои послевоенные годы



На старости я сызнова живу,

                                                                          Минувшее проходит предо мною…

                                                                              А.С.Пушкин. Борис Годунов.                                                         



             Каждый взрослый человек может сказать: «Я родом из детства». В детстве происходит нравственное становление человека. В юности начинает формироваться его мироззрение. А воспоминания детства и юности сопровождают нас всю дальнейшую жизнь.

             Среди самых ярких воспоминаний моего детства, как и детства большинства людей моего поколения, было окончание казавшейся бесконечной войны, которая на Западе называется Вторая Мировая, а в СССР – России – Великая Отечественная.

          Ко времени окончания войны мне было восемь лет. Я родился в конце 1936г. в небольшом городке Копаткевичи, в Белоруссии. Но война забросила нас – мою мать, старшего брата и меня – в далекое село Шарлык, что в Оренбуржье (в тогдашнюю Чкаловскую область). Это было поселение на крайнем юго-востоке Европы, расположенное в местах, описанных А.С.Пушкиным в романе «Капитанская дочка»: бескрайние степные просторы, почти безлесные. Моя память о годах войны хранит множество различных картин и эпизодов. Но доминируют в ней морозные зимы с буранами, постоянные мысли о еде и тревога матери об отце, находившемся на фронте. В последний год войны я уже учился в школе, заканчивал 1-й класс. Брат (он на четыре года старше меня) тоже посещал школу. Мама целыми днями находилась на работе: шила полушубки для солдат. Жили мы в небольшом старом деревянном доме, в котором была комната с огромной «русской печью», располагавшейся в одном углу. Остальные углы занимали три семьи эвакуированных – мы и еще две, всего нас было человек десять. Топили печь торфом, который сами добывали. Электрического освещения в доме не было, керосиновые лампы со стеклами были редкостью, а керосин – дефицитом. Главным осветительным средством были «коптилки», одно из уникальных бытовых «изобретений» военных лет. Делались они просто: из жести консервной банки вырезался кружочек с круглым отверстием посередине, в него вставлялась сделанная из той же жести трубочка, в которую продевался жгутик из ваты; жгутик одним концом опускался в небольшую бутылочку с керосином, а другой его конец зажигался. Получалось немного света и много копоти. С такого освещения начиналось мое приобщение к просвещению. Другим, менее универсальным «изобретением» тех лет было изготовление школьных тетрадей из газет, которые проглаживались утюгом, затем разрезались, сшивались нитками и нужным образом разлинеивались. На таких тетрадях я учился писать.

Первые школьные зима и весна проходили в обстановке ожидания скорого окончания войны. Радиоусилитель, висевший неподалеку от нашего дома на уличном столбе (в нашем доме радио не было) громко сообщал о победах Красной армии.  И хотя продолжали к знакомым приходить «похоронки» и сохранялась тревога за отца, но множились признаки того, что войне скоро придет конец. Все чаще появлялись у людей «трофейные» вещи, прибывавшие в посылках из Германии. Это особенно было видно по одной из наших соседок по дому, работавшей на почте. Домой она стала приходить ночью и что-то сразу прятала под кроватью. Она начала хорошо одеваться и у нее даже появились золотые часы и украшения. Однажды мой догадливый брат дал мне понять, что на почте по ночам «потрошат» посылки из Германии.

        …Долгожданное окончание войны я встретил дважды. День 8 мая был 

по-летнему жарким. Мы бегали по улицам босиком, во что-то играли. Вечером распространился слух, что война закончилась. Мы начали радостно кричать. Но кто-то из взрослых выразил сомнение в этом. Тогда мы побежали к почте (другие учреждения уже были закрыты), уверенные, что только там могут нам сказать правду. Но там нам ответили, что об окончании войны никаких сообщений не поступало. (Много лет спустя у меня в связи с этим возникало предположение, что до кого-то могло дойти известие о капитуляции в Реймсе). Приунывшие, мы поплелись по домам и легли спать. За ночь погода резко переменилась: сильно похолодало и выпало довольно много снега. Утром стало известно о капитуляции Германии, об окончании войны. Но выходить из дома не хотелось. Я сидел у окна и глядел на улицу. На всю жизнь запомнилась следующая сцена: на пересечении двух протоптанных в снегу тропинок, уже наполненных талой водой, перемешанной с землей (а в тех местах – очень липкий чернозем), прямо в этой жиже, сидела пьяная женщина, которая плакала и смеялась одновременно. Она что-то выкрикивала. Её пыталась обойти нарядная парочка – девушка и раненый в руку офицер. Женщина с силой хлопала по грязной жиже руками, обдавая ею парочку. Но молодые, к моему удивлению, не ругали её, а, улыбаясь, обошли.

Таким впечатляющим эпизодом запомнился мне переход от военного времени к мирному.


Народное гуляние на улицах Чкалова в День Победы


Затем потекли дни ожидания отца. Мимо нашего дома, часто проходили грузовики (преимущественно американские «Студебеккеры») с солдатами. Как правило, на ветровых стеклах грузовиков были портреты Сталина в военной форме. В кузовах автомашин вместе с солдатами было много вещей – тугие вещмешки, чемоданы, велосипеды – все то, что удалось добыть в Германии. Иногда автомашины останавливались недалеко от нашего дома, из них выпрыгивали солдаты. Их встречали радостными криками и слезами. Но среди них отца не было. Это начинало вызывать тревогу: мы знали, что идет война с Японией. Её окончание 2 сентября было встречено довольно вяло. Вечером того же дня мы, дети, как обычно, играли на улице. Неподалеку остановился грузовик с демобилизованными. Из него сноровисто спрыгнул солдат в шинели. Я сразу узнал в нем отца и что было сил бросился к нему и повис у него на шее. То же сделал и брат. Мамы дома не было. Брат побежал за ней, и через какое-то время они вернулись. Вскоре к нам сбежались сестры моей матери и их дети (в том же селе находились три маминых сестры, тоже эвакуированные из Белоруссии; у двух из них мужья погибли на фронте, а муж третьей не попал на фронт по возрасту), соседи и многие знакомые. Было много шума, много радости, много слез. Маму обнимали, говорили: «Ты счастливая».    

С возвращением отца жизнь наша преобразилась. Дом наполнился чудесным запахом, который издавал его небольшой фанерный чемодан голубого цвета. А издавали запах ароматные карамельки в ярких обертках. Этим запахом было пропитано все содержимое чемодана – школьные тетради, простые и цветные карандаши, акварельные краски, точилки для карандашей, стиральные резинки – все то, что было необходимо для школы. К некоторому моему удивлению отец, в отличие от других демобилизованных, не привез ни часов, ни одежды и обуви, ни отрезов тканей. Но он объяснил, что вернулся не из Германии, а из дружественной Болгарии, где застало его окончание войны, и что все, что он привез, он приобрел на солдатское жалованье.

Вскоре наши соседи по дому уехали в родные места. Мы остались в доме одни. Да и уезжать нам было некуда: от нашего довоенного дома и имущества ничего не осталось.

Я смотрел на отца с гордостью. Он выглядел красивым, статным, сильным в военной форме, которую он еще долго носил, ибо другой одежды у него не было. На гимнастерке блестели три медали: «За отвагу», «За оборону Сталинграда» и «За победу над Германией». Я ждал от него рассказов о военных подвигах – ведь он участвовал в Сталинградской битве! Он отвечал, что в самом Сталинграде не был, что находился в составе Сталинградского фронта, что было очень трудно и что очень много людей «полегло». Это слово он употреблял каждый раз, когда вспоминал о военных эпизодах. Однажды на мой вопрос о том, сколько немцев он убил, он как-то нехотя ответил, что своими руками немцев не убивал, и рассказал, что служил в артиллерийской части  и в его обязанности входило на лошадиной повозке доставлять к артиллерийской батарее снаряды. Во время боя, не раз говорил он, было трудно и страшно: укрыться было негде, а лошади в испуге не повиновались. Особенно запомнился ему следующий эпизод: во время мощного вражеского артиллерийского обстрела, когда снаряды разрывались совсем близко, его отбросило в воронку, и в это время снарядом разорвало и повозку, и лошадь. Товарищи, видевшие это, сообщили в воинскую часть, что его «убило». Но оказалось, что он был лишь сильно контужен. (Его рассказ об эпизоде с контузией позволил нам яснее понять, почему в самом конце 1943 г. мы получили на него «похоронку». Мама рыдала, мы с братом очень горевали. Но спустя несколько недель, к нашему восторгу от отца пришло письмо.) Подлечившись в медсанбате, он вернулся в свою часть. С ней он прошел Донбасс, юг Украины, Молдавию, а в сентябре 1944г. оказался в Болгарии. Здесь в солнечной и дружелюбной стране, он находился почти год, вплоть до демобилизации. Несколько огорченный тем, что отец не убивал немцев, я спросил его: ну, хотя бы видел их? Он ответил, что видел, но только пленных. Вскоре и мне довелось увидеть пленных немцев. Их колонну перегоняли мимо нашего села и остановили на отдых у его окраины. Они выглядели миролюбиво, не так, как мы привыкли воспринимать их по плакатам и газетным карикатурам. Чувствовалось, что они были голодны. Но еду не выпрашивали, а предлагали обменять на хлеб сделанные своими руками из медных монет кольца. Когда я рассказал об этом мужчине из соседнего дома, который в годы Первой мировой войны был в германском плену, он со значением в голосе ответил, что немцы – народ мастеровой, работать умеют. (Впоследствии я сам неоднократно убеждался в этом: и когда наблюдал, как военнопленные немцы достраивали нашу школу в Челябинске, и как аккуратно были построены  здания «соцгорода» в одном из челябинских районов, и как безупречно, без единой трещинки, выглядели гостиницы в Волгограде, где я неоднократно бывал, участвуя в научных встречах российских и германских историков. Ныне же я убеждаюсь в этом на каждом шагу).

Спустя короткое время отец, тяготившийся бездельем, пошел работать в ту же швейную мастерскую, в которой всю войну работала мама. Теперь мастерская выполняла мирные заказы. И хотя до войны отец работал бойцом пожарной охраны, у него были неплохие швейные навыки, основы которых он приобрел у своего отца, бедного портного, жившего в одном из сел белорусского Полесья. Рано потеряв родителей (поэтому мне не довелось знать бабушку и дедушку по отцовской линии, как и дедушку по материнской ), отец в молодые годы был вынужден содержать младших сестер и братьев портняжным ремеслом. Им он занимался и в последующие годы, переехав в районный центр и вступив в созданную под давлением коммунистической власти промысловую артель. Здесь он встретил красивую девушку из многодетной еврейской семьи, уже потерявшей своего отца – столяра. В 1930 году они поженились. Выросшие в еврейской трудовой среде и тесно связанные с белорусским крестьянством, оба они органично впитали в себя народную этику. Это были люди большого трудолюбия, порядочности, честности. И несмотря на то, что ни один из них не получил систематического образования (они усвоили начальные навыки чтения, письма и счета в ликбезе – школе по ликвидации безграмотности), оба отличались от своего – трудового круга людей определенной интеллигентностью. Достаточно сказать, что из их уст никогда нельзя было услышать бранных, а тем более нецензурных слов. Своих детей они воспитывали скорее силой своего примера, чем словесными назиданиями, а в арсенале их воспитательных средств практически отсутствовали наказания, особенно физические. О родителях мне хочется сказать словами И.Канта: «Мои родители, происходя из сословия ремесленников, будучи людьми образцовой честности, нравственной благопристойности и порядочности, дали мне воспитание, которое, если смотреть на него с моральной стороны, не могло быть лучше.»

В Шарлыке наша семья прожила три послевоенных года. Почти все эвакуированные покинули село. Оно стало менее многолюдным, более спокойным, а временами, особенно летом в жару, казалось безлюдным. Местное население, в годы войны раздраженное обилием чужих людей, стало относиться к нам дружелюбно; мальчишки перестали дразнить и обзывать нас «жидами». В дом приходил некоторый достаток: мы ели досыта, спали на простынях и перьевых подушках (а не на матрацах и подушках, набитых сеном-соломой, как это было во время войны), у нас появился необходимый минимум одежды и обуви, вечерами наш дом освещала настоящая керосиновая лампа, печь же топили не торфом, а кизяком, который горел лучше, ибо был сделан из смеси скотского навоза и соломы. Родители работали в швейной мастерской, но заработная плата там была низкой: работнику доставалась лишь треть от той суммы, которую платил заказчик. Но и от этой суммы были большие вычеты – налоги и особенно фактически принудительные подписки на государственные займы. А все необходимое приходилось покупать на рынке, ибо нормы по карточкам (карточная система существовала до конца 1947 г.) были очень низкими. Кроме того, родители были озабочены накоплением средств для приобретения какого-либо жилья в Белоруссии, куда мы мечтали вернуться. Поэтому спустя некоторое время в доме появилась купленная на базаре большая швейная машина, судя по всему, завезенная в Россию еще до революции; на ее черных лакированных боках золотыми буквами было крупно написано «Singer». Отец, отработав смену в мастерской, вечером садился за работу дома – он выполнял частные заказы: шил или перешивал овчинные полушубки, шинели, перелицовывал или шил заново костюмы и т.д. Плату за свою работу отец брал «по совести», т.е. не больше, чем она стоила бы заказчику в мастерской. При этом с 20-х годов у него сохранился страх перед возможным приходом фининспектора, который обязательно обложит его «незаконные» «частные» доходы высоким налогом. Поэтому вечерами окна в доме были тщательно завешаны, входная дверь изнутри заперта, а когда раздавался стук нежданного посетителя, все следы швейной работы быстро убирались.

Этот страх перед фининспектором, как это ни парадоксально, органично уживался у отца с преданным отношением к советской власти. Выросший в бедной семье и с детства познавший многие беды жизни «при старом режиме» (это были его слова), он легко и прочно усвоил простые и понятные аргументы большевиков о социализме как обществе социальной и национальной справедливости. Он принял и атеизм большевиков, легко расстался с иудаизмом, а любую религию называл «опиумом для народа». 

Он непоколебимо верил Сталину и советской власти, а ее недостатки объяснял неправильной деятельностью отдельных ее представителей на местах. На фронте, когда в партию принимали в массовом порядке, он стал членом ВКП(б). Но он и боялся власти, предостерегал нас, своих детей, от «неправильных» разговоров, иногда вспоминая о том, как «забирали» людей во времена коллективизации и в 30-е гг.

В отличие от отца мама, не осуждая общественные устои, критичнее относилась к привелегированному положению носителей власти, неприязненно называя их «пузатыми коммунистами». В глубине души мама не порвала и с религией: она обращалась с мольбами к Богу и из каких-то источников всегда знала о главных еврейских праздниках, а в Судный день (Иом-кипур), не афишируя это, постилась.

Жизнь в Шарлыке протекала по тем временам достаточно благополучно. Я охотно учился и даже 3-й класс закончил на «отлично», с похвальной грамотой, большой и красочной, в двух верхних углах которой находились портреты «вождей» - Ленина и Сталина. Не без советов отца приобщался к чтению книг и «взрослых» газет. «Пионерская правда» (в 1947 г. в 3-м классе я вместе со всем классом был принят в пионеры) прошла мимо меня. Зато в доме всегда была одна из «партийных газет» - центральная «Правда» или областная «Чкаловский рабочий», на которые отец был обязан подписаться как член партии. Часто вечерами, когда он работал, я ему вслух читал интересовавшие его статьи. Мне же более интересными были дела международные. В эти же годы у меня проявилась страсть к рисованию. Среди прочего мне неплохо удавалось срисовывать лица «вождей» - Ленина и Сталина. В 3-м классе я пошел на первомайскую демонстрацию с собственноручно нарисованным портретом Сталина, который я нес на высокой палочке. Меня обступили дети, говорили: «Похож». Но кто-то из них сказал, что портреты вождей дети рисовать не имеют права. Публично показывать свои умения я перестал. Сталина, как и Ленина, я воспринимал не как людей, а как неких богов, лишенных «нехороших» человеческих потребностей. Впоследствии, когда я читал роман Ремарка «На Западном фронте без перемен», я поразился сходству моих детских представлений о «вождях» с рассуждениями солдата Тьядена, который не мог представить себе, что кайзер тоже ходит в уборную, точь-точь как и он. 

  Еще одним моим увлечением в те годы стали шахматы. Наблюдая за игрой взрослых в сельском клубе, расположенном в бывшей церкви с разрушенными куполами, я усвоил правила игры и начал мечтать о собственной доске с фигурами. Но купить их я не мог: цена на них в сельском магазине казалась мне слишком большой. И я решил сделать фигуры собственными руками. Я собрал необходимое количество пустых катушек из-под ниток и разрезал каждую на две части. Затем в них , как в основание, я вставил вырезанные из дерева верхние части пешек и фигур. Покрасив акварельными красками, я получил вполне узнаваемые шахматы. А сделать доску из картона не представляло большого труда. Брат, я и наши сверстники самозабвенно играли, вдохновляемые огромными достижениями советских шахматистов: ведь в это время, весной 1948 года, чемпионом мира стал Ботвинник. Конкуренцию шахматам в летнее время составлял футбол. Но мяч фабричного производства был также для нас недоступен по цене. Выход был найден следующий: из кирзовых голенищ очень старых солдатских сапог я вырезал восемь чечевицеобразных долей и сшил их; набив эту емкость старой ватой и тряпьем, я получил некое подобие мяча, который хорошо выдерживал удары наших босых ног.

Летом 1948г. наша семья решилась на переезд в Белоруссию. Время для переезда оказалось неблагоприятным: проведенная правительством за полгода до того (в декабре 1947 года) денежная реформа «съела» все накопления, добытые нелегким трудом родителей в расчете на приобретение на новом месте хоть какого-то жилья. Отец очень не хотел покидать Шарлык, где он был востребован и уважаем, где был определенный достаток и почти даровое жилье. С Белоруссией у него были связаны тяжелые воспоминания: бедность и погромы, пережитые им в детстве и в молодости, частые войны, которые велись на её территории. Не мог он забыть самую младшую сестру и других родственников, погибших в годы оккупации, уничтоженный просторный дом, отстроенный в самый канун войны. Но на переезде настаивала мама, тяготившаяся оторванностью от сестёр и единственного оставшегося в живых брата (три других погибли в годы войны). Мы с братом тоже просились «на родину», которая осталась и дорисовывалась в нашей памяти как некое райское место, где не было так холодно зимой, где играл патефон, а во дворе росли ароматные антоновские яблоки и сладкие сливы (Эти фрукты в Оренбуржье в те годы не росли).И отец нехотя уступил, о чем в последующие годы сожалел.

В августе, наняв небольшой грузовик, известный как «полуторка», мы с нашим нехитрым имуществом отправились за 150 километров в город Чкалов, где сели на поезд до Москвы. Я с нетерпением ждал встречи со столицей. В моем представлении, усиленном торжествами в связи с её 800-летием, которое очень широко отмечалось в 1947 году, Москва рисовалась великим, лучезарным городом, в которой жил великий Сталин и откуда он, находясь в Кремле, гениально руководил огромной страной, одновременно думая от каждом из нас. Я считал, что Сталин свободно ходит по городу, как это было изображено на одной из картин, где он шел вместе с Ворошиловым по мосту на фоне Кремля. Но на вокзалах, куда мы прибыли и откуда нам предстояло ехать в Белоруссию, было мрачно и нечисто, а вокруг бродили пьяные и шныряли какие-то подозрительные личности. Родители, боясь за наши вещи, усадили брата и меня на них, а сами ушли в длинные и шумные очереди за билетами. Мне было страшновато. И думалось: неужели Сталин, живя в Москве, не знает, что происходит в такой близости от него? Лучезарная Москва как-то померкла в моих глазах (хотя переезд на метро с одного вокзала на другой оставил яркое впечатление), а в официальные словословия в адрес вождя закрались крупицы сомнения.

Белорусский   городок Осиповичи, где мы поселились, сняв крохотную комнату у частного хозяина, хранил многие следы войны. Еще оставались пустыри от сожженных домов. Было много разговоров о недавней оккупации, особенно в очередях. В школе, в которой я начал учиться, классные комнаты были разгорожены грубыми широкими досками на две части. Ученики и учителя соседнего класса проходили через наш, а во время уроков было хорошо слышно, что происходило рядом. В нашем пятом классе, где учились в основном дети 12-ти лет, были переростки 15-16 лет, которые не посещали школу в годы оккупации. Некоторые из них, не стесняясь, носили немецкие брюки, мундиры, сапоги. Иные из них имели немецкие военные ножи и даже пистолеты. Маленький немецкий никелированный пистолет показал мне и мой сосед по парте, предусмотрительно вытащив из него обойму с патронами. Под новый, 1949 год, чтобы украсить школьный двор небольшими хвойными деревьями, нас, мальчиков нескольких классов, послали в лес. Там я впервые увидел следы тяжелых боев: на опушке леса стояло несколько подбитых и сгоревших танков, в лесу валялись ржавые остатки оружия. Моя тетя работала в пункте приема утильсырья. Я не раз бывал там. В больших количествах ей сдавали крупные гильзы от снарядов. Она рассказывала, что были случаи, когда под видом костей животных ей пытались сдать человеческие кости, собранные в местах боёв.

В Белоруссии пришлось вновь встретиться с откровенно враждебным отношением к евреям. Услышать слово «жид» было нередкостью. Старшие родственники и евреи-знакомые не раз рассказывали, что в очередях (а они были обычным явлением) их не только обзывали «жидами», но и откровенно высказывали сожаление, что немцы окончательно не «добили» всех евреев. Я слышал, как взрослые евреи говорили между собой о том, что антисемитизм – не только наследие немецкой оккупации, но что он идет «сверху», т.е. от верхов власти. И я с недоумением думал: как же так, ведь на самом «верху» - Он? Неужели это идет от Него? 

Жизнь в Осиповичах была для нас значительно более трудной, чем в Шарлыке. Заработки родителей в швейной мастерской оказались меньше, заказов на пошив дома не было. Между тем значительная часть доходов уходила на оплату жилья. Старшему брату, учеба которому давалась не очень хорошо, пришлось расстаться со школой и пойти учиться ремеслу. 

Отец, от природы человек жизнерадостный, находился в постоянном унынии. Перспектив для жизни в Белоруссии он для себя не видел. И он решил уехать – туда, где жили его сестра и брат, в большой индустриальный город на Урале, в Челябинск. 

Приехали мы в Челябинск  9 мая 1949. Стоял яркий солнечный день. Главная улица города была украшена разноцветными флагами. Называлась она тогда улицей Спартака, в память об организации германских революционеров – коммунистов. Ныне это проспект Ленина. До сих пор к нему примыкают улицы, носящие имена основателей германской компартии – Розы Люксембург, Карла Либкнехта, Клары Цеткин. В городе был праздник, но не в честь Дня Победы – его тогда официально не отмечали, хотя он был самым священным празником в душе каждого человека. В городе был большой спортивный праздник – легкоатлетическая эстафета, которая открывала летний спортивный сезон.

Поселились мы в старой части города в ветхом деревянном домике; кухню с «русской печью» заняли родители, небольшую комнату – мы с братом, деля на двоих одну неширокую кровать. Домик принадлежал немолодому состоятельному еврею, который незадолго до того выстроил себе в том же небольшом дворе добротный дом. Звали его Яков Адольфович. Прибыл он в Челябинск в начале войны из украинской Полтавы. На фронт не попал по возрасту. В течение всей войны занимался спекуляцией, сколотил крупное по тем временам состояние. И хотя в результате «обыска» сразу после войны часть его была изъята, но многое он сумел сохранить в виде хорошо припрятанных драгоценностей, скупленных по дешевке, когда рынок был наводнен «трофейными» товарами. Человек он был очень скупой, но вел себя дружелюбно. Отец его недолюбливал, за глаза называл «капиталистом», «нэпманом». Между ним и мной сложились неплохие отношения: летними вечерами, когда позволяла погода, мы с ним на скамейке во дворе играли в шахматы. У него была неплохая домашняя библиотека литературной классики – дорогие издания Пушкина, Лермонтова, Л.Толстого, Сервантеса, Шекспира. И хотя его начитанность была небольшой, но он с удовольствием предлагал мне свои книги. Вскоре я прочитал большие однотомники Пушкина и Лермонтова, и в память запали их стихи. А в «Войне и мире» Льва Толстого я в те годы предпочитал главы о «войне»; «мир» меня заинтересовал в старших классах. 

Наша жизнь в Челябинске сравнительно быстро наладилась. Осенью я поступил в 6-й класс школы, здание которой еще достраивали немецкие военнопленные. Брат вскоре после нашего приезда пошел учеником слесаря на знаменитый Челябинский тракторный завод (ЧТЗ). Отец гордился тем, что его старший сын пошел в «рабочий класс», а не стал каким-нибудь сапожником или портным. О заводе в то время в городе говорили много: вспоминали недавние военные годы, когда его нызывали Кировским заводом (на ЧТЗ был эвакуирован в начале войны ленинградский завод имени Кирова), Танкоградом. Говорили и о ставшем легендарным Зальцмане, лишь недолго до того снятого с должности директора: одни сожалели, другие твердили, что «зазнался», а среди евреев (а их, особенно интеллигенции из еврейской среды, осталось в городе довольно много) намекали на его национальность. И это звучало правдоподобно: на дворе стоял 1949 год – начало кампании борьбы против «космополитов», под которыми подразумевались евреи. 

1949 год запомнился еще одной кампанией – 70-летием Сталина. Она нарастала как мощный вал. Все участники этой кампании как бы соревновались в поисках слов, способных отразить мудрость, величие, гениальность вождя. Газеты и радио (а мощный репродуктор и здесь висел на столбе неподалеку от дома) были наполнены славословиями вождю в стихах и прозе.  Повсюду висели его портреты, при этом самым распространенным было его изображение в мундире генералиссимуса. 

Незадолго до юбилея Сталина я спросил у мамы: а когда же у меня день рождения? (В нашей семье в те годы дни рождения не было принято отмечать. У родителей в паспортах стояли лишь годы рождения, а мы с братом тоже не интересовались своими днями рождения). Мама ответила, что 21 декабря. Я был счастлив: мой день рождения совпадал с днем рождения Сталина! Трудно было не хвастать этим перед приятиями и одноклассниками. Наконец, настал этот так ожидаемый день. Утром, перед тем, как мне пойти в школу, мама поздравила меня и подарила 5 рублей. За мной, как обычно, зашел приятель по классу и по пути в школу я на эти деньги купил у уличной продавщицы дивные на вкус маленькие оранжево-зеленоватые китайские мандарины. Насладившись ими, мы поделились этой роскошью и с некоторыми нашими одноклассниками. Так впервые я отметил свой день рождения. В тот год мне исполнилось 13 лет.

Далее потекли обычные будни. В основном они были заполнены учебой. Учились в те годы шесть дней в неделю по 5-6 уроков ежедневно. Домашние задания были большие, а на воскресные и праздничные дни их увеличивали. Среди учителей было лишь несколько мужчин. Это строгий учитель физики, который из-за фронтового ранения в шею поворачивался всем корпусом. Это, лысый добродушный учитель рисования, который не столько учил нас рисовать, сколько увлекательно рассказывал о выдающихся художниках прошлого, обучая нас понимать картины по крупным цветным репродукциям. Наконец, учитель немецкого языка Эвальд Христианович Берндт – высокий, узколицый, с выступающим токим птичьим носом; он был одновременно нашим классным руководителем. Помимо еженедельных «классных часов», на которых он нас незлобиво «прорабатывал», он занимался этим и на уроках немецкого языка, что явно не шло им (и нам) на пользу.

В средних классах школы (в шестом и седьмом) определились и мои предпочтения: наиболее любимыми предметами стали история, география, литература. К физико-математическим предметам я относился как к необходимости и выполнять домашние задания я начинал именно с них, чтобы на «десерт» оставить любимые.

Помимо учебы были обязанности по дому. Ежедневно я на коромыслах приносил 2-3 пары ведер воды из уличной водопроводной колонки, расположенной в двух кварталах от дома. В ежедневные обязанности входило также приносить уголь для отопления печи, покупать хлеб в магазине; при этом мама указывала, сколько и какого хлеба покупать, ибо во время еды мы употребляли черный или т.н. «серый» хлеб, а белый хлеб шел на «десерт». Зимой я должен был очищать от снега дорожки во дворе и ту часть улицы возле дома, по которой ходили люди.

Были и сезонные обязанности. Главное – это соучастие в посадках, прополках, окучиваниях и уборках картофеля на отведенном нам участке огородного поля, раположенного в 4-5 км от дома. Картошки сажали много, ибо в то время она была для нас, как и для большинства людей, главным продуктом питания. Хранили мы её в погребе, расположенном под полом на кухне. Много дней в зимние и весенние каникулы (в первую декаду января и последнюю декаду марта) я проводил там, перебирая все запасы картофеля и освобождая его от гнили и ростков. Все эти обязанности я исправно выполнял до 1958 г., когда мы получили от райисполкома две маленькие комнатки в старом деревянном доме. С этого времени нам не нужно было за жилье отдавать почти половину отцовской зарплаты. 

В школьные годы времени для развлечений почти не оставалось. Да и самих развлечений было немного. Дома – это чтение газет и книг. Вне дома – кино. До середины 50-х годов в кинотеатрах демонстрировались преимущественно советские фильмы. Это были жизнерадостные довоенные комедии и ленты о роли Ленина и Сталина в Октябрьской революции, музыкальные или суровые фильмы военных лет. Были среди них и такие, в которых немцы изображались карикатурно-глупыми и которых советские солдаты убивали в огромных количествах. В послевоенных фильмах красочно изображалась счастливая жизнь советских людей («Кубанские казаки», «Сказание о земле Сибирской» и др.), воспевались былые успехи русского оружия («Адмирал Ушаков», «Корабли штурмуют бастионы»); были эпические ленты, в которых изображался Сталин («Незабываемый 1919 год» и особенно «Падение Берлина)». Западные фильмы в те годы иногда демонстрировались в отдельных кинотеатрах, но совершенно не рекламировались. В газетах и по радио они обозначались как «новая программа». Но мы прекрасно понимали, что за этим стояли так называемые «трофейные фильмы» и с удовольствием ходили (иногда сбегая с уроков) смотреть довоенные французские, английские, американские кинофильмы о трех мушкетерах, о Зорро, о леди Гамильтон и др., а также немецкие фильмы с Марикой Рокк. О послевоенном западном кино мы ничего не знали. 

В 1951 году брата забрали в армию. Служил он на самом краю Дальнего Востока, возле китайской и корейской границ. Нам было тревожно – рядом шла война. Хорошо помнятся те летние дни 1950 года, когда звучали сообщения о начале и первых неделях войны, о том, что армия южнокорейского «марионеточного режима» Ли Сын Мана вторглась на несколько километров в пределы миролюбивой КНДР, в ответ на что северокорейские войска ответили столь мощным ударом, что вскоре «освободили» почти всю южнокорейскую территорию. В детскую память врезались стихи местного поэта, опубликованные в областной газете «Челябинский рабочий»:

                               «Торгаши с Уолл-стрита

                                 Натравили бандита

                                 На свободный корейский народ.

                                 Говорят: «Ураганом

                                 Пролетишь над Пхеньяном

                                 И в неделю закончишь поход».


А заканчивалось стихотворение радостной констатацией неудачи агрессии и словами:                 «…По волнам океана

                                 Слышен вой Ли Сын Мана

                                  Так похожий на вой Чан Кайши».


В те дни в мое сознание впервые закралось робкое сомнение: как же так: КНДР не собиралась воевать, но сразу же после «вторжения» южнокорейских войск повела столь мощное и стремительное наступление на Юг? 

В последующие годы сомнения стали приходить все чаще. И вызывали их различные обстоятельства. Одно из них – это ночные очереди за зерновым фуражом. В те годы многие семьи пытались облегчить свое материальное положение тем, что держали домашний скот – кто свинью, кто козу или кур. Мы держали поросенка. Фураж был дефицитом, продавали его нечасто по 10 кг в одни руки в маленьком деревянном магазине. Чтобы гарантированно купить его, надо было занять очередь с вечера и находиться в ней всю ночь до открытия. Коротая время, люди сближались, под покровом темноты становились откровеннее. Некоторые рассказывали анекдоты, иногда политически рискованные. Например, такой анекдот-загадку: «Почему Ленин ходил в башмаках, а Сталин ходит в сапогах?» Наступало настороженное молчание. «А потому, - отвечал рассказчик, - что Ленин ходил в крови по щиколотку, а Сталин – по колени». Много интересного я узнавал из рассказов немолодого крепкого бородатого мужчины, который с юмором, сам заразительно смеясь, рассказывал о былых любовных похождениях и сладострастных встречах с «вдовушками», которые встречались на пути бывалого кучера, перевозившего людей и грузы по дорогам дореволюционного Урала. Из его рассказов представала другая, чем нам рисовали школьные учебники и газеты, дореволюционная жизнь – зажиточная и не такая уж убогая и бедная. 

После ухода брата в армию мама, чтобы облегчить наши расходы на жилье, поставила еще одну кровать, на которой поселился уже наш «квартирант». Им был одинокий немолодой мужчина лет 60-ти. Звали его Яков Никонович. Еврей, одессит, окончивший до революции гимназию, он был образован и начитан. В годы войны он находился в оккупированной Одессе и остался жив лишь потому, что сумел выдать себя за караима. Но тот факт, что он находился «под оккупацией», который в те годы вредил многим, вынуждал его скрываться на Урале. Он быстро сошелся с хозяином нашего домика. Встречаясь летними вечерами на скамейке во дворе, они вспоминали прожитую жизнь. А я с интересом слушал их воспоминания. Один рассказывал о старой Одессе, о зажиточной и яркой жизни в дореволюционное время, о событиях революции 1905 года и борьбе еврейской самообороны против погромщиков-черносотинцев, о частых сменах порядков в городе в годы гражданской войны, о красном терроре и сменившем его благодатном НЭПе, о тревожных тридцатых годах, вынудивших его скрываться на другом конце страны – во Владивостоке. Другой вспоминал о жизни в украинской Полтаве в дореволюционное и советское время. Его рассказы о жестокостях красного террора и продразверстки в годы гражданской войны казались мне неправдоподобными, но он ссылался на протесты В.Г.Короленко (знаменитого писателя – гуманиста), жившего в те годы в Полтаве, адресованные советскому руководству, и это начинало меня как-то убеждать. Так незаметно для меня годы революции и гражданской войны, которые в однообразной серости нашей тогдашней повседневной жизни воспринимались в романтическом ореоле, постепенно блекли.

Все это отнюдь не означало, что мои представления менялись окончательно. Временами, когда Яков Никонович надолго уезжал в Одессу, критические разговоры фактически прекращались. А официальная пропаганда действовала беспрерывно. В те годы она проявлялась в целом ряде агрессивных идеологических кампаний, которых не миновала школа. В восьмом классе (это был 1951/52 уч. год) молодой и интеллигентный учитель литературы и русского языка, хотя и без особого энтузиазма, знакомил нас с партийным постановлением по поводу «порочного» творчества поэтессы Анны Ахматовой и писателя Михаила Зощенко. С ним же мы изучали только что вышедшую работу Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», которая, как и другие работы вождя тех лет (например, «Экономические проблемы социализма в СССР»), официально преподносились как наивысшие, гениальные достижения марксисткой мысли. На уроках по основам дарвинизма (был такой предмет в девятом классе) нам рассказывали о вреде «идеалистической теории вейсманизма-морганизма» и генетики, которым противостояла «подлинно научная» мичуринская биология во главе с академиком Лысенко. В том же девятом классе учительница истории, которая одновременно была секретарем партийной организации школы, на уроках, посвященных войне 1812 года, активно знакомила нас  (как я понял позднее, по собственной инициативе) с теми осуждениями, которым подвергался тогда академик Тарле за «непатриотические» недооценки роли русского народа и Кутузова в разгроме армии Наполеона. При этом мы, ученики еврейского происхождения (а нас в классе было четверо) чувствовали в её антитарлевском пафосе антисемитский подтекст. Он чувствовался и тогда, когда она подчеркивала «антирусскую» направленность   политики британского премьера Дизраэли. Но особенно откровенно её антисемитизм проявился во время «дела врачей». Это «дело», хорошо известное  по позднейшей литературе, осталось в памяти каждого жившего тогда в СССР еврея. Оно запечатлелось и в моей памяти: ведь в то время мне было 16 лет. Хорошо помню тот день 13 января 1953 года, когда во всех центральных газетах можно было прочитать официальное сообщение об аресте «террористической группы врачей-вредителей», среди которых преобладали еврейские имена. Вслед за этим в Челябинске были арестованы десять профессоров –   заведующих кафедрами медицинского института, опять же евреев. Если в предыдущие годы официальный антисемитизм проявлялся в борьбе против «безродных космополитов», то теперь он приобрел открытые формы. О «сионисткой угрозе» и необходимости в связи с этим «бдительности» говорили в газетах, по радио, на партийных, комсомольских и профсоюзных собраниях. На улицах и в общественном транспорте говорили о «евреях» и «жидах». В центральном сатирическом журнале «Крокодил» и местной газете «Челябинский рабочий» можно было увидеть карикатуры на евреев и прочитать фельетоны о них. Моя мама жила в страхе: она не могла понять, кто виноват – сионисты или антисемиты. Отец угрюмо молчал, по ночам не спал. Незадолго до того он, человек абсолютно преданный власти, сам попал в трудную ситуацию. В разговоре с парторгом цеха, женщиной недалекой и жесткой, он допустил оговорку. Не считая себя идеальным советским человеком, соответствующим пропагандистским стандартам, он как-то назвал себя «полусоветским» человеком. Та сразу дала этому ход и начались разбирательства. Отец очень переживал и нервничал – люди усомнились в его «советскости». Немало людей сочувствовало ему. Но «парторгша» не унималась, особенно когда началась антиеврейская кампания. «Дело врачей» помогло обнажить сущность многих людей. Я это чувствовал в школе.

К тому времени я учился в другой школе – лучшей в городе мужской школе. Одноклассники – евреи относились ко всему происходившему сдержанно и скептически. Среди соучеников – неевреев почти не было разговоров на казавшуюся столь актуальной тему. Только один из них, самоуверенный, холеный, всегда прекрасно одетый сын офицера, служившего после войны в Германии, пытался затеять разговоры о евреях. Его не поддерживали. Более того, в одной ситуации проявилось солидарное благородство одноклассников. Дело было так. Как-то прозвенел звонок на урок истории. Мы должны были встать возле своих парт для встречи учителя. Вошла учительница и, увидев, что один из учеников, очень подвижный еврейский юноша по имени Яша, стоит не так, как положено, сделала ему обидное замечание, в котором содержался намек на его национальность. Наступила тишина. И в этой тишине раздался голос лучшего ученика класса, русского по национальности: «Яша, подойди и плюнь ей в лицо!» Казалось, тишина стала звенящей… После некоторой паузы учительница, не найдясь, как отреагировать, начала урок.

А вскоре наступили другие знаменательные события.

…В тот день первым уроком было черчение. Мы вели себя весело и шумно. Вдруг посреди урока, не извинившись перед учителем, вошел тот самый самоуверенный ученик. Встреченный насмешками, он ошарашил нас словами: «Чего вы ржете? Сталин умер!» Класс замер. И в наступившей гробовой тишине с заднего ряда раздался заунывно-занудный голос одного из классных «хохмачей»: «Ну и что-о-о? Все помре-е-ем». Класс взорвался хохотом. Учительница никак не реагировала. Вскоре уроки в школе были прерваны.  Всех учеников выстроили в широком коридоре на митинг. Звучали траурные речи. На глазах некоторых учительниц были слезы. Учительница истории рыдала. Видя это, я испытывал злорадство. Вскоре мы вернулись в класс, но за парты не садились, тихо переговаривались. Неожиданно для меня один из соучеников, сирота, живший с дедушкой и бабушкой (много лет спустя я узнал, что его родителей репрессировали в 1937 году), негромко сказал мне: «Вчера кричали «Да здравствует Сталин», завтра все будут кричать «Да здравствует Маленьков». Это услышал другой ученик. Подойдя ближе, он рассказал уже известный мне анекдот о том, почему Ленин ходил в башмаках, а Сталин в сапогах». Я был удивлен. И до сих пор я не верю тем, кто утверждает, будто смерть Сталина была воспринята как всеобщая трагедия. Вернувшись домой, я застал маму в слезах. Она приговаривала: «Что же с нами будет? Кто теперь сдержит антисемитов?» Но пришел Яков Никонович и, увидев её слезы, сказал: «По ком вы плачете? Умер величайший бандит!» Мама была ошарашена и зашикала на него: «Тише, тише». Мне тогда показалось обозначение Сталина «бандитом» чрезмерным.


9 марта состоялись похороны Сталина. Нас, учеников старших классов, собрали предарительно в школе, выдали красно-черные нарукавные траурные повязки, которые большинство из нас не повязало, и строем повели на центральную площадь, где стояли мощные громкоговорители, транслировавшие похороны. Говорили соратники Сталина – Маленков, Молотов, Берия.  Их плохо слушали, многие из нас замерзли, в тот день было необычайно холодно. Чтобы как-то согреться, мы начали тихонько толкать друг друга. На некоторых лицах появились улыбки, послышался тихий смех. Стоявшая неподалеку старая учительница из моей прежней школы (между прочим, еврейка и орденоносица), сделав злые круглые глаза, негромко повторила: «Враги народа! Враги народа!»

Траурные дни миновали. Многие заметили, что из пропаганды исчезли материалы о «врачах-убийцах» (или «убийцах в белых халатах»). А спустя меньше месяца сообщили о том, что «дело врачей» сфабриковано и московские профессора выпущены на свободу. Тихо вернулись домой и челябинские профессора. Как–то само собой забылось и маленькое «дело» моего отца. Жизнь становилась спокойнее.

Я по давней привычке внимательно следил за газетами. На их страницах появились термины «коллективное руководство», «ленинский центральный комитет». Имя Сталина упоминалось все реже. Летом 1953 г. был арестован Берия. Как-то не верилось в то, что он, один из главных руководителей страны, был агентом английской разведки. Становилось понятным, что в верхах идет борьба за власть. Все чаще стало появляться имя Хрущева. Хорошо помню, как я был разочарован им, когда увидел документальный фильм о его беседе с корреспондентами одной крупной американской радиовещательной корпорации. Вопросы задавали стройные, сдержанные журналисты, а он, низкорослый и пузатый, отвечал сбивчиво, говорил неграмотно.

Тем временем наступил последний год учебы в школе, 1953/54 учебный год. Большинство одноклассников с удовлетворением воспринимало тот факт, что уроки истории стал вести другой учитель. Относился он к нам уважительно, как к взрослым. Мы сразу заметили, что историю он знает хорошо, новый материал объясняет свободно и очень логично. Изучали мы историю СССР от рубежа 19 и 20 вв. до недавнего прошлого, фактически это был период, связанный с образованием и деятельностью большевистской партии. Я начал замечать, что в его объяснениях есть некоторые отличия от учебника. Он подчеркивал первостепенную роль Ленина в предреволюционной истории большевистской партии, подготовке и проведении Октябрьской революции, в руководстве страной в годы гражданской войны. Явно чувствовалось, что учитель отходил от принятой тогда концепции «двух вождей». О заслугах Сталина он говорил применительно к послеленинскому периоду. Одновременно он больше, чем это было в учебнике, рассказывал о других деятелях большевизма – Фрунзе, Орджоникидзе, Кирове, Куйбышеве. А о «злейших врагах партии и народа» - Троцком, Зиновьеве, Каменеве и Бухарине – говорил без общепринятой злобы, более спокойно. Эти нюансы, в соединении с новыми нюансами газетных передовиц, свидетельствовали о каких-то переменах. А весной 1954 года многие читающие люди заговорили об «Оттепели» Ильи Эренбурга. Его имя мне было хорошо знакомо. Его газетные статьи поражали огромной эрудицией. Я был знаком с его романами «Буря» и «Девятый вал» - огромными по объему, насыщенными многими событиями и действующими лицами. Мне удалось раздобыть и прочитать «Оттепель» - небольшую повесть, в которой полунамеками говорили тихие интеллигентные люди о том, о чем совсем недавно невозможно было говорить, в том числе и о «деле врачей». Повесть настраивала на размышления.

Наконец, пришло окончание школы. Экзаменов на аттестат зрелости было 9, и продолжались они больше месяца. В аттестате зрелости (документе об окончании средней школы) были две четверки. Одна из них – по русскому языку была случайной. Обычно я писал сочинения на «пять». Но накануне этого экзамена (он был первым) у нас тяжело заболел поросенок. Чтобы сбить очень высокую температуру, необходимо было обливать его холодной водой. Почти всю ночь я носил её на коромысле. Поросенок выжил, но сочинение я писал с тяжелой головой. Вторую «четверку» я получил по химии из-за одной нелепицы. Таким образом, вопреки надеждам, медаль, которая открывала возможность поступать в вуз без экзаменов, я не получил. Но это меня не очень огорчало. Дело в том, что родители, надеясь, что я получу медаль, уговаривали меня поступать в очень «модный» тогда политехнический или медицинский институты. Инженер или врач, считали они, -  это настоящие профессии! Меня же привлекали гуманитарные предметы. Но университета в те годы в Челябинске не было. Ехать в другой город было бы слишком обременительно для семьи. К тому же отправляться в неизвестность при тогдашних слухах об антисемитизме было рискованно. И я решил подать документы в местный педагогический  институт, на историко-филологический факультет. Вступительные экзамены я легко сдал,  получив высшие баллы. Сравнивая себя с другим абитуриентами, а вскоре и со студентами, я обнаружил, что превосхожу их по запасу школьных знаний. И я испытывал (и до сих пор испытываю) благодарность к школе. Несмотря на то, что она действовала в системе тоталитарного режима с его пренебрежением к личности, в школе царила атмосфера уважения к человеческому достоинству учеников. Иногда в нее попадали учителя, вроде учительницы истории в 9-м классе, но такие в ней не приживались. Я был признателен учителю литературы, который буквально «влюбил» меня в свой предмет. С ним я поддерживал дружеские отношения вплоть до конца его жизни. Любовь к истории, зародившуюся в детстве, сумел развить и утвердить учитель в 10 классе. Добрые чувства остались в душе и к другим учителям – математики, физики. По-особому запомнилась учительница немецкого языка, преподававшая у нас лишь в 9 и 10 классах. Звали её Эльза Генриховна. Небольшого роста, худенькая, с толстой русой косой, она как-то незаметно сделала прежде чуждый нам немецкий язык любимым предметом. Чувствовалось, что ей было стыдно за злодеяния гитлеризма, и она стремилась нам представить другую, гуманистическую Германию. Явно выходя за пределы школьной программы, она рассказывала нам о Гете, Шиллере и Гейне, поощряла заучивание наизусть их стихов по-немецки, и многие из них я помню до сих пор.

1 сентября 1954 года мы в качестве студентов впервые собрались в институтской аудитории. Нас было 100 человек, четыре учебные группы. В той группе, в которую попал я, было всего семь юношей. Из них двое евреев – я и молодой человек, приехавший из далекой Украины, поскольку в предшествующем году он не попал там в вуз из-за «процентной нормы»; был и один немец, который впервые после длительного запрета получил право на поступление в вуз. Вскоре мы узнали, что он вынужден ежемесячно отмечаться в соответствующем органе. В одной из групп был студент, значительно старше нас. Вскоре мы узнали, что он уже учился на факультете в первое послевоенное время. В 1946 году вместе с несколькими студентами он выпустил рукописный литературный журнал. В этом власть увидела подрывную деятельность, и вскоре все участники литературной группы получили длительные сроки заключения. Наш сокурсник отсидел восемь лет. Он обладал обширными познаниями, приобретенными, как он рассказывал, благодаря общению в местах заключения с крупными учеными-гуманитариями. Нам казалось, что он знал больше многих вузовских преподавателей. Но на экзамене по основам марксизма-ленинизма ему ставили оценку не «отлично», а «хорошо». Преподаватели мотивировали это тем, что у него «чуждое мировоззрение».

 Спустя несколько дней после начала занятий нам объявили, что ввиду «временных трудностей» в сельском хозяйстве партия призывает нас, студентов, оказать помощь колхозам и совхозам. Вскоре наша группа оказалась в одной из деревень Челябинской области. То, что пришлось увидеть, далеко выходило за пределы моих городских представлений о колхозной жизни. Старые, вросшие в землю деревянные дома, покосившиеся заборы, а главное –    преобладание женщин, которые выглядели почти одинаково в старых темных фуфайках и сбитых кирзовых сапогах. Немногочисленные мужчины были либо стариками, либо местными начальниками. Нас направили на уборку картофеля: юноши вскапывали кусты лопатами, девушки вручную собирали клубни. Кормили нас вполне сносно. Но ни бани, ни душа не было. Девушки ночевали в клубе на полу, нас, юношей, разместили в каком-то заброшенном небольшом доме, где мы также разместились на полу, постелив сено и набив им наволочки для подушек. В целом жилось и работалось весело. Вечерами у костра или в клубе собирались и пели песни. Иногда мы, юноши, уже улегшись на ночлег, читали стихи – обычно тех поэтов, которых изучали в школе, но и Есенина, начавшего входить в моду. Двое из моих коллег иногда читали собственные стихи. Однажды один из них прочитал свои стихи о Сталине, где были очень привычные слова «великий», «мудрый» и т.п. И тут я решил высказаться. Я сказал, что недалеко то время, когда будет дана другая оценка Сталина, что он не столь велик, как Ленин, и еще что-то в этом роде. Когда я закончил, вначале воцарилась тишина. Затем кое-кто заговорил. Студент, приехавший из Украины, степенно начал говорить о моей неправоте; о том, что я ошибаюсь, как-то не очень твердо сказал студент-немец; громко возмущался автор стихотворения, которого поддерживало еще пару голосов. Мне стало тревожно. Но вдруг, поднявшись на ноги, энергично заговорил очень речистый студент – круглый сирота, которого вырастил старый дед, который, как я в последствии узнал, не очень одобрял советскую власть. Этот студент сказал примерно следующее: «Мне недавно давали почитать книгу. Её в библиотеках нет, она – запрещенная. Называется она «Десять дней, которые потрясли мир». Это про Октябрьскую революцию. Написал книгу очевидец тех событий, американец Джон Рид. А предисловие к книге написано Крупской (женой Ленина –А.Ц.), в нем сказано, что это самая правдивая книга об Октябрьской революции. Но в книге нет ни слова о Сталине как организаторе революции. Там много говорится о Ленине и Троцком, о других деятелях, которых мы не знаем или знаем, как «врагов народа». А Сталин только один раз назван, и то последним, в списке народных комиссаров – как комиссар по делам национальностей». Эти доводы оказались настолько ошеломляющими, что все затихли. С этого времени я приобрел хорошего товарища и политического единомышленника, особенно что касалось отношения к Сталину. В последующем мы ежегодно 5 марта поздравляли друг друга с очередной годовщиной со дня смерти тирана.

Тем временем политическая атмосфера медленно изменялась. Как-то студент-немец тихо, но радостно признался, что ему уже нет необходимости являться в соответствующий орган для регулярной регистрации.  Политические разговоры велись не столь осторожно, особенно когда мы, студенты, собирались узким кругом в одной из комнат общежития за парой бутылок дешевого портвейна, закусывая это хлебом и квашеной капустой. И хотя страх перед карающей властью оставался, но мы уже знали, что теперь за политические разговоры не сажают (хотя могут исключить из комсомола и из вуза), что некоторые политические заключенные получают свободу. В 1955 году на факультете появилось еще несколько очень взрослых и молчаливых студентов, недавно вышедших из заключения по тому же делу 1946 года. Они держались особняком от нас, молодых, веселых, не обожженных жестокими репрессиями. 

Моя студенческая жизнь, наполненная серьезным отношением к учебе, приобрела новые окраски. Кто-то прознал, что в школе я выпускал стенгазету, и решением комсомольского бюро факультета я был включен в состав факультетской редколлегии. Вскоре комитет комсомола института решил организовать духовой оркестр. Инструменты были, но играть на них было некому. Тогда нашли следующий выход: мне, как носителю популярной музыкальной фамилии (в те годы имя джазового музыканта и пианиста Александра Цфасмана было широко известно), было поручено организовать оркестр. Музыке я никогда не учился. Но надо было что-то делать. Я уговорил несколько своих друзей и приятелей, и через несколько месяцев под руководством профессионального музыканта мы заиграли –  марши, которые сопровождали колонну института на демонстрациях 1 мая и 7 ноября, танго и фокстроты – танцы, которые уже были разрешены к исполнению.

Оркестр размещался в комнате второго этажа здания института, вход в которую был через обширный балкон актового зала. Я, как староста оркестра, имел ключи от дверей комнаты и балкона. В оркестровой комнате я нередко бывал один – готовился к семинарским занятиям или просто читал. Однажды – это было в конце зимы или начале весны 1956 года – я услышал, что в зале начинается какое-то важное собрание. Со стороны сцены, где размещался президиум, я услышал, что коммунистам института будет зачитан доклад Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС, что записывать ничего нельзя и рассказывать о нем некоммунистам запрещается. Я тихо и незаметно для сидящих в зале уселся в глубине балкона и начал слушать – речь шла о «злоупотреблениях культа личности Сталина». Для меня к тому времени Сталин уже давно не представлялся идеальным вождем. В течение последних лет я улавливал осторожные изменения официальных оценок его деятельности. Но приводившиеся в докладе факты беззаконий и масштабом массовых необоснованных репрессий не могли не ошеломлять. Хотелось пойти за бумагой, чтобы записывать. Но я боялся издать неосторожный звук, чтобы не быть обнаруженным. И я старался запоминать. Вернувшись после окончания собрания в оркестровую комнату, я записал многое из услышанного. В последующие дни я ознакомил ближайших друзей с основными фактами доклада. Один из них, неполитизированный физик, заметил, что нельзя рассматривать деятельность Сталина вне  системы. Это запомнилось.

Доклад Хрущева не был для меня политическим шоком, как это произошло с очень многими. Но он сыграл важнейшую роль в моей эволюции в сторону решительного отрицания положительного значения деятельности Сталина. Вместе с этим нарастало критическое отношение к советской действительности.

 «Я приближался к своему 20-летию. По многим признакам чувствовалось, что закончился послевоенный период истории страны. Закончился он и в моей биографии.

                                    ----------------------------------


В этих биографических записках я стремился не модернизировать мое восприятие описанных событий. В моей последующей жизни я не был активным диссидентом, хотя мной интересовался КГБ, в адрес которого, как мне впоследствии удалось узнать, что в 1956, 1968 и 1973 гг. направлялись на меня доносы. Не разделяя политику советского руководства, я был вынужден в 1979г., в возрасте 42 лет, вступить в КПСС.

Я не был антикоммунистом. Мне, как и большинству из поколения «шестидесятников», казалось, что социализм – это лучшая общественная система, необходимо только освободить его от деформаций сталинизма, реорганизовать его, придав ему демократический характер, как это предлагали идеологи «еврокоммунизма». С таким мировоззрением я встретил горбачевскую перестройку.      


                 Аркадий Цфасман 

(Росток, Германия)        

    Об авторе: 

Аркадий Беньяминович Цфасман род. В 1936г. в Белоруссии. Выпускник историко-филологического факультета Челябинского педагогического института. После двух лет работы в сельской школе обучался в аспирантуре Пермского университета под рук. известного историка Л.Е.Кертмана, по окончании которой защитил диссертацию по политической истории Германии в 1906-09 гг. С 1964г. работал на кафедре всеобщей истории Челябинского педагогического института, в 1978-2002 гг. – ее заведующий. С 1978 г. – доктор исторических наук (диссертация о политической эволюции буржуазных партий Германии в 1900-1914 гг.), в 1981 г. получил звание профессора. Читал лекции по Новой и Новейшей истории и историографии стран Европы и Америки и специальные курсы, работал также профессором -совместителем в Челябинском и Южно-Уральском гос. университетах. Был организатором и участником многих научных конференций (региональных, российских, всесоюзных, международных), редактором сборников научных трудов, являлся членом нескольких советов по присуждению степеней кандидатов и докторов наук, многократно выступал оппонентом при защитах диссертаций. Создал научную школу по изучению истории стран Европы, из которой вышло около 30 кандидатов и докторов наук. Автор примерно 120 научных публикаций, в том числе в изданиях АН СССР и АН РФ, а также Германии, США, Польши. Почетный работник высшего профессионального образования РФ. Был членом Центра германских исторических исследований при Институте всеобщей истории АН РФ, членом Ассоциации европейских исследований при Институте Европы АН РФ, экспертом Министерства образования РФ по аттестации вузов и т.д.                                                                                                                        
    В 2002г. переехал в Германию, где продолжил исследования по германской истории и приобщился к истории еврейского народа. Многие десятки научно-популярных статей опубликованы в крупнейших русскоязычных изданиях – «Еврейской газете», «Еврейской панораме», «Русской Германии». Читает лекции по еврейской тематике в общинах Германии.                                                                                 
    Автор книг:
- Буржуазные партии и рабочее движение в Германии (1900-1914) (1975); Н.М.Лукин (в соавт.,1986); Juden in Rostock /Евреи в Ростоке (2004); Die Letzten Zeugen des Krieges und des Holoсaust /Последние свидетели Войны и Холокоста (2012)) Немцы и евреи -1000 лет вместе. Знаменитые немецкие евреи (2016).                              



От сайта sem40.co.il

Cегодня мы публикуем воспоминания Аркадия Баньяминовича Цфасмана.Очень личная история,но,как нам кажется, она  вызовет ощущение причастности ,"похожести" у многих читателей нашего сайта.  
Мы все "родом из детства".Из того,советского детства.
Сайт sem40   готов предоставлять свои страницы для таких личных историй.Попробуем из этих историй,маленьких лоскутков памяти,  собрать    некую  картину эпохи.Ушедшей эпохи.
Как знать, может быть дети, а скорее всего внуки и правнуки, захотят  побольше узнать о прошедшем времени, когда уже не останется очевидцев.
В этой рубрике ,"Личная история" мы будем публиковать ваши воспоминания.Или воспоминания ваших родителей.Пишите нам по адресу sem40.sem40@gmail.com

                   
Опубликовано: 3-11-2019, 22:12
3

Оцените статью: +1
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Большое спасибо редакции, опубликовавшей воспоминания А.Б. Цсафмана! Какой прекрасный рассказчик, какая интересная и правдивая жизнь! Пусть она была полна трудностей, грустных событий, но как же точно описан быт, передано то время, в котором прошло детство, отрочество, юность автора! Каким отличным языком написаны эти мемуары! Хочется их читать и перечитывать! Надёжного здоровья автору!


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

Прекрасный, волнующий очерк! Спасибо.


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

У каждого из нас ,у кого изрядный кусок биографии за плечами .есть что-нибудь похожее в жизни минувшей.


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

Добавление комментария