Центральный Еврейский Ресурс
Карта сайта

Версия для печати


УБИЙСТВО НА ДВОРЦОВОЙ ПЛОЩАДИ

     

(отрывок из книги «Коренные чужаки»)

 В ту неделю, в которую произошла Октябрьская революция, правительство Британской империи выпустило декларацию, подписанную ее министром иностранных дел Артуром Бальфуром, о признании права евреев на национальный очаг. В тот момент, когда евреи получили право на создание своего государства, они в больших количествах устремились на борьбу за спасение государства Российского. В драме, описанной в этом очерке, евреи стояли за и против Советской России, оставив в стороне интересы своего народа.  Шла иудейская война во славу русского народа. 

Два поэта

      Многие большие русские поэты умирали не своей смертью. Этот русский поэт ушел из жизни, забрав чужую. «Леня. Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись – через все и вся - поэты. Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лени не выходил. Так и вижу их две сдвинутые головы – на гостиной банкетке, в хорошую мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту. <…> (Мысленно и медленно обхожу ее: Ленина черная головная гладь, Есенинская сплошная кудря, курча, Есенинские васильки, Ленины карие миндалины. Приятно, когда обратно – и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы» - писала Марина Цветаева о дружбе Сергея Есенина и Леонида Каннегисера. 

      В июне 1917 года в Павловске Каннегисер написал стихотворение «Смотр»: 

На солнце, сверкая штыками —
 Пехота. За ней, в глубине, —
 Донцы-казаки. Пред полками —
 Керенский на белом коне.

Он поднял усталые веки,
 Он речь говорит. Тишина.
 О, голос! Запомнить навеки:
 Россия. Свобода. Война.

Сердца из огня и железа,
 А дух — зеленеющий дуб,
 И песня-орел, Марсельеза,
 Летит из серебряных труб.

На битву! — и бесы отпрянут,
 И сквозь потемневшую твердь
 Архангелы с завистью глянут
 На нашу веселую смерть.

И если, шатаясь от боли,
 К тебе припаду я, о, мать,
 И буду в покинутом поле
 С простреленной грудью лежать —

Тогда у блаженного входа
 В предсмертном и радостном сне,
 Я вспомню — Россия, Свобода,
 Керенский на белом коне.

      Автор стихотворения - человек, видевший в Февральской революции освобождение России, ожидавший Мессию на белом осле и принимавший Керенского на белом коне за Мессию, за спасителя России. Автор стихотворения воспитан на ожидании Мессии. 

Цветаева вспоминает о «нездешнем вечере» в доме Каннегисера в начале января 1918 года, где звучали стихи «Лени», где присутствовали Осип Мандельштам, Георгий Иванов и Сергей Есенин и где стихи «читал весь Петербург и одна Москва». Георгий Иванов назвал Каннегисера «поэтом милостью Божьей». Есенин упоминается в одном из стихотворений Каннегисера цикла «Ярославль» (июнь 1916): «С светлым другом, с милым братом Волгу в лодке переплыть».

Леонид Каннегисер

    Леонид Иоакимович (Акимович) Каннегисер родился в богатой и культурной семье петербургских евреев. Отец – выдающийся и состоятельный инженер-механик, стоявший во главе крупнейших в России Николаевских судостроительных верфей, мать – врач. В 1913 году Каннегисер поступил на экономическое отделение Петербургского университета. Февральская революция уравняла евреев в правах с другими национальностями, и студент Леонид Каннегисер стал юнкером Михайловского артиллерийского училища. Он отправился защищать Временное правительство в ночь с 25 на 26 октября 1917 года.  Его кумир, освободитель России Александр Керенский находился в опасности. Каннегисер бросился защищать «мессию», но победили большевики. В Петрограде шли расправы. 21 августа 1918 года ЧК расстреляла друга Каннегисера по Михайловскому артиллерийскому училищу, офицера Владимира Перельцвейга, по обвинению в заговоре против советской власти. Приказ о расстреле подписал председатель Петроградского ЧК М. С. Урицкий. 

     30 августа 1918 года Леонид Каннегисер надел спортивную кожаную куртку военного образца, какие носили юнкера, вышел из дома, сел на велосипед и поехал в Народный Комиссариат внутренних дел Петрокоммунына Дворцовой площади. Остановив велосипед у входа, он вошел в подъезд, где находился только швейцар, сказавший, что председателя Петроградского ЧК М. С. Урицкого еще нет на работе. В 10.20 подъехал автомобиль, и председатель Петроградского ЧК быстрым шагом пошел к лифту. Каннегисер, сидевший на подоконнике, встал, опустил руку в карман и с расстояния 6-7 шагов убил Урицкого наповал. 

      Никого рядом не было. Если бы убийца поехал в сторону Невского, он мог бы смешаться с толпой и скрыться. Но Каннегисер сел на велосипед и без кепки, с револьвером в руке покатил по безлюдной площади к Миллионной улице. За это время успели организовать погоню, и неопытного террориста схватили. Каннегисер провел в ожидании казни несколько недель в Кронштадтской тюрьме, откуда его на допросы в Петроград возили на катере. В тот же день в Москве Фанни Каплан ранила Ленина. В октябре 1918 года Каннегисер был расстрелян. С 1918 по 1944 год Дворцовая площадь, на которой было совершено описываемое убийство, называлась площадью Урицкого. Кого и почему убил Каннегисер?




Моисей Урицкий

      Моисей Соломонович Урицкий родился в Черкассах в 1873 году, в еврейской купеческой семье. В три года он остался без отца. Мать дала ему традиционное еврейское воспитание. До четырнадцати лет он не знал русского языка, но выучил его благодаря старшей сестре, сумел окончить гимназию и в 1897 году завершил учебу на юридическом факультете Киевского университета. В 1898 году он стал членом РСДРП, в 1903 году примкнул к меньшевикам, а в августе 1917 года по возвращении из эмиграции был избран членом ЦК РСДРП (б). Урицкий был назначен комиссаром Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание. Естественно, что после его роспуска имя Урицкого более всего ассоциировалось с антидемократическим актом разгона российского парламента. 

      Будущий дипломат Федор Раскольников, впоследствии невозвращенец и обличитель Сталина, активно участвовавший в разгроме Учредительного собрания, описал Урицкого в момент этого разгона: «Под широким стеклянным куполом Таврического дворца в этот ясный, морозный январский день с раннего утра оживленно суетились люди. Моисей Соломонович Урицкий, невысокий, бритый с добрыми глазами, поправляя спадающее с носа пенсне с длинным заправленным за ухо черным шнурком и, переваливаясь с боку на бок, неторопливо ходил по длинным коридорам и светлым залам дворца, хриплым голосом отдавая последние приказы. Через железную калитку, возле которой проверяет билеты отряд моряков в черных бушлатах, окаймленных крест-накрест пулеметными лентами, я вхожу в погребенный под сугробами снега небольшой сквер Таврического дворца». Описан день 18 января по новому стилю 1918 года, в который было разогнано Учредительное обрание. На выборах в Учредительное собрание правые эсеры и центристы получили более половины мандатов, у большевиков было меньше 25% голосов. Урицкий участвовал в государственном перевороте. 

      А. В. Луначарский в очерке памяти своего соратника писал: «Как же совершилось это чудо превращения Лукьяновки (Лукьяновской тюрьмы. – А. Г.) в коммуну? А дело в том, что тюрьмой правил не столько ее начальник, сколько староста политических -- Моисей Соломонович Урицкий. В то время носил он большую черную бороду и постоянно сосал маленькую трубку. Флегматичный, невозмутимый, похожий на боцмана дальнего плавания, он ходил по тюрьме своей характерной походкой молодого медведя, знал все, поспевал всюду, импонировал всем и был благодетелем для одних, неприятным, но непобедимым авторитетом для других. Над тюремным начальством он господствовал именно благодаря своей спокойной силе, властно выделявшей его духовное превосходство. <…>

      Левый меньшевик, Моисей Соломонович Урицкий был искренним и пламенным революционером и социалистом. Под кажущейся холодностью его и флегмой таилась исполинская вера в дело рабочего класса. Он любил подтрунивать над всяким пафосом и красивыми речами обо всем великом и прекрасном; он гордился своей трезвостью и любил пококетничать ею как будто даже с некоторым цинизмом. Но на самом деле это был идеалист чистейшей воды! Жизнь вне рабочего движения для него не существовала. Его огромная политическая страсть не бушевала и не клокотала только потому, что она вся упорядочение и планомерно направлялась к одной цели; благодаря этому она проявлялась только деятельностью, и притом деятельностью чрезвычайно целесообразной. <…> 

      И надо было видеть нашего «комиссара над Учредительным собранием» во все те бурные дни! Я понимаю, что все эти «демократы» с пышными фразами на устах о праве, свободе и т. д. жгучею ненавистью ненавидели маленького круглого человека, который смотрел на них из черных кругов своего пенсне с ироническою холодностью, одной своей трезвой улыбкой разгоняя все их иллюзии и каждым жестом воплощая господство революционной силы над революционной фразой (то есть господство диктатуры над демократией. – А. Г.)! Когда в первый и последний день Учредилки над взбаламученным эсеровским морем разливались торжественные речи Чернова и «высокое собрание» ежеминутно пыталось показать, что оно-то и есть настоящая власть, -- совершенно так же, как когда-то в Лукьяновке, той же медвежьей походкой, с тою же улыбающейся невозмутимостью ходил по Таврическому дворцу товарищ Урицкий и опять все знал, всюду поспевал и внушал одним спокойную уверенность, а другим -- полнейшую безнадежность. «В Урицком есть что-то фатальное!» -- слышал я от одного правого эсера в коридорах в тот памятный день. Учредительное собрание было ликвидировано.

      Сколько проклятий, сколько обвинений сыпалось на его голову за это время! Да, он был грозен, он приводит в отчаяние не только своей неумолимостью, но и своей зоркостью. Соединив в своих руках и Чрезвычайную комиссию, и Комиссариат внутренних дел, и во многом руководящую роль в иностранных делах, -- он был самым страшным в Петрограде врагом воров и разбойников империализма всех мастей и всех разновидностей. Они знали, какого могучего врага имели в нем. Ненавидели его и обыватели, для которых он был воплощением большевистского террора. 

      Но мы-то, стоявшие рядом с ним вплотную, мы знаем, сколько в нем было великодушия и как умел он необходимую жестокость и силу сочетать с подлинной добротой. Конечно, в нем не было ни капли сентиментальности, но доброты в нем было много. Мы знаем, что труд его был не только тяжек и неблагодарен, но и мучителен. Моисей Соломонович много страдал на своем посту. Но никогда мы не слышали ни одной жалобы от этого сильного человека. Весь -- дисциплина, он был действительно воплощением революционного долга». 

      Петроградская поэтесса Зинаида Гиппиус не скрывала своей юдофобии при упоминании имени Урицкого. 6 марта 1918 года она сообщает в дневнике: «На днях всем Романовым было велено явиться к Урицкому – регистрироваться. Ах, если б это видеть! Урицкий – крошечный, курчавый жидочек, самый типичный, нагляк. И вот перед ним хвост из Романовых, высоченных дылд, покорно тянущих свои паспорта. Картина, достойная кисти Репина!». 

      Тот же автор в статье «Барышни-содержанки (Совдеповский негатив, 1921)» пишет: «Впрочем, Таврического дворца тоже нет. Есть Урицкий. Это американский эмигрант-закройщик (автор спутала Урицкого с Моисеем Марковичем Гольдштейном, Володарским, убитым террористом за два месяца до председателя Петроградского ЧК. – А. Г.), который регистрировал разогнанное Учредительное собрание, а потом стал во главе всероссийского сыска, принимал просителей во дворце на Сенатской площади (тоже нет, Урицкая) и так буйствовал, что вскоре и его убил – студент (до этого она в том же антисемитском духе пишет о Володарском и его убийстве; о том, что Урицкого убил еврей, умалчивает, хотя прекрасно знает, что Каннегисер - еврей, как следует из ее дневника.  – А. Г.)»  

      Писатель Марк Алданов (Марк Александрович Ландау), близко знакомый с Каннегисером и встречавший Урицкого, в очерке «Убийство Урицкого» так характеризует последнего: «Мне приходилось его видеть. В моей памяти осталась невысокая, по-утиному переваливающаяся фигурка, на кривых, точно от английской болезни ногах, кругленькое лицо без бороды и усов, смазанный чем-то аккуратный проборчик, огромное пенсне на огромном носу грибом. Он походил на комиссионера гостиницы, уже скопившего порядочные деньги и подумывающего о собственных номерах для приезжающих, или на содержателя ссудной кассы, который читает левую газету и держится передовых убеждений. Вид у него был чрезвычайно интеллигентный; сразу становилось совершенно ясно, что все вопросы, существующие, существовавшие и возможные в жизни, давно разрешены Урицким по самым передовым и интеллигентным брошюрам; вследствие этого и повисло раз и навсегда нa его лице тупо-ироническое самодовольное выражение. <…> И. Г. Церетели, несколько раз встречавшийся с Урицким, говорил мне, что на него будущий народный комиссар Северной коммуны производил впечатление очень серого и ограниченного человека». 

      В марте 1918 года Урицкий был назначен председателем Петроградского ЧК.  Почему это произошло? Новой власти импонировало то, что Урицкий – юрист, правда, вместо юридической практики он проводил время в тюрьмах и эмиграции. Но он был почти единственным профессиональным юристом (не считая Н. Н. Крестинского) среди большевистской верхушки в Петрограде. Для совершения беззакония требовался законник. 

Алданов, не любивший Урицкого, задается вопросом о мотивах карьеры своего антигероя и приходит к такому выводу: «Много честолюбцев и проходимцев переметнулось тогда в коммунистический лагерь. Урицкий не был проходимцем. Я вполне допускаю в нем искренность, сочетавшуюся с крайним тщеславием и с тупой самоуверенностью. Он был маленький человек, очень желавший стать большим человеком». Однако должность председателя ЧК – это не обычная карьера, не традиционная руководящая должность. Урицкий должен был возглавить карательный аппарат. Алданов ищет и находит чужое объяснение занятия Урицким этой инфернальной должности: «Я слышал от одного видного меньшевика такое объяснение роли Урицкого: поздно примкнув к большевистскому движению, он чувствовал себя виноватым перед революцией и за свою вину наказал себя тяжким крестом Чрезвычайной комиссии». 

      Урицкий получил огромную власть, размеры которой трудно представить. Перемена в жизни Урицкого была колоссальной. Алданов пишет: «Жизнь Урицкого была сплошная проза. И вдруг все свалилось сразу: власть,— громадная настоящая власть над жизнью миллионов людей, власть, не стесненная ни законами, ни формами суда,— ничем, кроме «революционной совести»,— огромные безграничные средства (в этом месте автор в сноске добавляет: «Этих средств он не клал в карман. Думаю, что он был неподкупен. Слухи о его продажности ходили упорно, но об основаниях их мне ничего неизвестно». – А. Г.) в штаты явных и секретных сотрудников, весь аппарат государственного следствия. <…> У него знаменитые писатели просили пропуск на выезд из города! У него в тюрьмах сидели великие князья! И все это перед лицом истории! Все это для социализма!». 

     Далее Алданов пересказывает то, что слышал от других, но не знал наверняка: «Объезжая тюрьмы, он сам говорил прежним сановникам, что ставит себе образцом — Плеве. Те «добрые задатки», которые имелись в его характере, в ужасной обстановке Чрезвычайной комиссии исчезли очень быстро и безвозвратно. Этот человек, не злой по природе, скоро превратился в совершенного негодяя. Он хотел стать Плеве революции (как и министр внутренних дел Плеве, Урицкий был убит террористом. – А. Г.), Иоанном Грозным социализма, Торквемадой Коммунистического Манифеста. Первые ведра или бочки крови организованного террора были пролиты им». 

      Имя Урицкого значилось на всех приказах о расстреле в течение пяти месяцев его пребывания на посту председателя ЧК. Однако конференция ВЧК в Москве 12 июля 1918 года выразила неудовольствие «либерализмом» Урицкого и рекомендовала заменить его «более стойким и решительным товарищем, способным твердо и неумолимо проводить тактику беспощадного пресечения и борьбу с враждебными элементами, губящими советскую власть и революцию». Конференция ВЧК не занималась назначениями в организации, но, возможно, Урицкому в скором будущем грозила отставка за то, что был недостаточно кровавым.  

Архивы органов безопасности СССР полностью не открыты. Поэтому роль Урицкого в кровавой вакханалии первых месяцев большевистской власти до конца не ясна. О трудностях в отношении Урицкого к своим страшным обязанностям можно понять из свидетельства Луначарского: «Мы знаем, что труд его был не только тяжек и неблагодарен, но и мучителен. Моисей Соломонович много страдал на своем посту».

«Интернациональные евреи»

Мнения о том, кем был Урицкий, расходятся. Ясно то, кем Урицкий не был. В детстве он получил традиционное, религиозное еврейское образование, но не был не только верующим евреем, но и человеком, симпатизирующим иудаизму, относящим себя к еврейскому народу. Урицкий был, по классификации Черчилля, «интернациональным евреем»: «Интернациональные евреи – источник разных заговоров. Члены этой организации злоумышленников в основном вышли не из самой зажиточной части населения стран, где имело место преследование евреев. Большинство из них, если не все, отошли от веры своих предков и вычеркнули из своих мыслей все надежды на улучшение этого мира». 

      В качестве примеров «интернациональных евреев» Черчилль называет К. Маркса, Л. Троцкого, Белу Куна и Розу Люксембург. Он определяет их деятельность как «всемирный заговор по разрушению всей цивилизации и построению общества, полностью застывшего в своем развитии, общества, проникнутого недоброй завистью, уравниловкой». Черчилль пишет: «Эта банда невообразимых личностей <…> мертвой хваткой схватила за горло русский народ и стала неограниченным правителем этой огромной империи». 

Черчилль ошибался: «банда невообразимых личностей» не стала «неограниченным правителем этой огромной империи». Черчилль не может удержаться от использования концепции еврейского заговора и правления «сионских мудрецов». Урицкий, как и другие «интернациональные евреи», был отчужден от своей общины, от обычаев и традиций еврейского народа. Но он порвал связи и с народом страны, где жил, ибо хотел спрессовать титульную нацию и все другие народности России в массу, лишенную национальных признаков. Это можно было сделать только путем насилия и с позиций радикализма. Урицкий был лоялен к аморфной массе безличных с точки зрения культуры интернациональных трудящихся. Он был безразличен ко всем народам России, к их национальным и религиозным особенностям, которые презирал. Он поклонялся пролетарскому интернационализму с догматизмом, свойственным радикалу. Но такие деятели были и среди не евреев. 

Бремя страстей Сомерсета Моэма

      Уильям Сомерсет Моэм, доктор медицины, автор известного романа «Бремя страстей человеческих» (1915) (в оригинале «О человеческом рабстве» - так называется четвертая глава «Этики» Спинозы. – А. Г.), был агентом английской разведки в России в 1917 году. Официально он там находился в качестве корреспондента лондонской газеты «Дейли телеграф». Писатель описывает свою миссию и деятельность в Петрограде в книге «Эшенден, или Британский агент». Моэм встречался с Александром Керенским и другими министрами Временного правительства. По его словам, его целями были предотвращение революции и стремление убедить Россию продолжать воевать на стороне государств Антанты«В 1917 году я поехал в Россию с заданием предотвратить большевистскую революцию и воспрепятствовать выходу России из войны. Читатель увидит, что усилия мои успеха не имели».    

      Согласно воззрениям тогдашних британских лидеров об огромной роли евреев в истории, Сомерсет Моэм пытался действовать по еврейскому каналу. В письме от 7 июля 1917 года он писал своему шефу, главе «Интеллидженс сервис», английской разведки, сэру Уильяму Вайзману: «Дорогой Вайзман! Вчера я встретился с доктором Вайзе. Когда он в следующий раз будет в Нью-Йорке, то устроит для меня встречу с двумя влиятельными русскими евреями. Я сказал, что желал бы познакомиться с еврейскими кругами, оппозиционными еврейским социалистам, и он обещал дать мне рекомендательные письма для этой цели. Моя идея состоит в том, что должны существовать богатые и влиятельные евреи, чьи взгляды диаметрально противоположны взглядам их социалистических соплеменников; и что вполне возможно использовать их в борьбе с последними. У них должны быть куда более эффективные способы бороться с ними, чем у нас». 

     Сомерсет Моэм, английский секретный агент, эксплуатировал «еврейскую» концепцию. Он выражал мнение британских высших кругов о том, что революцию в России совершают или могут совершить евреи и что лучший метод борьбы с евреями – использование против них других евреев. Моэм («Интеллидженс сервис»), как и Черчилль, преувеличивал роль евреев в революции и управлении Россией, а также их могущество.   

Еврейский народ в тени «интернациональных евреев»

      В Октябрьской революции «интернациональные» евреи-радикалы, такие, как Урицкий, были заметны, но их влиянию Черчилль придает слишком большое значение. 

      Голландско-американский социолог и профессор юриспруденции, в прошлом левый экстремист, а впоследствии консерватор, Эрнест ван ден Гааг (1914-2002) писал: «Хотя очень немногие евреи являются радикалами, очень многие радикалы являются евреями. Из ста евреев пять могут быть радикалами, но из десяти радикалов, вероятно, пять - евреи.  Таким образом, неправильно сказать, что очень много евреев – радикалы, но правильно сказать, что непропорционально большое число радикалов - евреи. Так было в прошлом, и это не изменилось».  

      Секулярные «интернациональные евреи», оторванные от своего и других народов, были далеки от титульной нации и возбуждали ее ненависть безудержной энергией преобразования и разрушения. Вулканическая активность интернациональных еврейских радикалов экранировала весь еврейский народ и заставляла думать, что радикалы представляют все еврейство. 

      При его полном равнодушии и презрении к еврейскому народу Урицкий был внешне типичным евреем, говорившим с идишистским акцентом. Черты его лица и жестикуляция были характерны для евреев, от которых он дистанцировался. Он, как и другие «интернациональные евреи», символизировал переворот, насилие и радикализм. Это он доказал при разгоне Учредительного собрания. Он излучал ненависть к еврейскому и другим народам и в такой стране, как Россия, вызывал антисемитские чувства. 

Террорист по Достоевскому

      Мнения о том, каким был Урицкий, расходятся, но очевидно, что он не был демократом. Он возглавил путч против избранных представителей народов России. Он, профессиональный юрист, выпускник российского университета, получивший отличное образование и лучше всех своих соратников знавший, что такое законность, не раздумывая, растоптал ее. Террор, который он возглавлял, привел к теракту против него и стоил ему жизни. 

      Хотя ненависть к Урицкому наполняла сердца множества людей, его убийца был одиночкой. Марк Алданов приводит в своем сочинении об убийстве Урицкого цитату из «Очерков по деятельности Петроградского ЧК», публиковавшихся в «Петроградской правде» в 1920-е годы: «При допросе Леонид Каннегисер заявил, что он убил Урицкого не по постановлению партии или какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и за расстрел своего друга Перельцвейга, с которым был знаком около 10 лет».

     Алданов объясняет мотивы поступка Каннигесера, которого хорошо знал и которому симпатизировал, так: «Непосредственной причиной его поступка, вероятно, и в самом деле было желание отомстить за погибшего друга. <…> Психологическая же основа была, конечно, очень сложная. Думаю, что состояла она из самых лучших, самых возвышенных чувств. Многое туда входило: и горячая любовь к России, заполняющая его дневники, и ненависть к ее поработителям, и чувство еврея, желавшего перед русским народом, перед историей противопоставить свое имя именам Урицких и Зиновьевых, и дух самопожертвования — все то же «на войне ведь не был», и жажда острых мучительных ощущений — он был рожден, чтоб стать героем Достоевского».

      Леонид Каннегисер стремился стать персонажем Достоевского и, возможно, желал убить в Урицком революционного «беса» типа Петра Верховенского, убийцу, интригана и шута. Он не вошел в историю русской литературы, не успел стать значительным поэтом. Он стал террористом. Он успел сказать на допросе: «Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я знаю, что меня ожидает, но я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий – не еврей. Он отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев». 

Цена падения «вампира»

      Леонид Каннегисер добился успеха: он убил палача. Леонид Каннигисер потерпел неудачу. Его выступление от имени еврейского народа, имевшее цель «показать русскому народу, что для нас Урицкий – не еврей, а отщепенец» и «вампир-еврей, каплю за каплей пивший кровь русского народа», успеха не имело. Урицкий вошел в историю как палач-еврей, а его убийца-еврей не получил статус освободителя. Урицкий стал одним из главных еврейских символов кровавых репрессий большевизма. Каннегисер не стал евреем-символом освобождения России от вампира-еврея. Через 74 года после убийства Урицкого казненный без суда Каннегисер не был реабилитирован органами правосудия Российской Федерации: «По заключению Генеральной прокуратуры РФ от 20.11 1992, в соответствии со ст. 4-а Закона «О реабилитации жертв политических репрессий», Каннегисер Леонид Иоакимович не реабилитирован» (Центральный архив ФСБ РФ, 25.06. 1997 г.). 

      Деяния Урицкого были поставлены евреям в вину перед Россией. Поступок его убийцы не обелил русское еврейство, не разрушил веру в коллективную вину еврейского народа, из желания снять которую действовал Каннегисер. Своим террористическим актом Каннегисер не остановил террор, а усилил его. Морской офицер, русский немец Ф. Ф. Рейнгард привел в воспоминаниях 1917-1918 годов еще одну причину для осуждения Каннегисера за последствия убийства Урицкого – казнь сотен русских офицеров: «Все другие офицеры, в числе 562, были вывезены в Кронштадт и там расстреляны. Это был красный террор. Еврей Каннегисер убил Урицкого, а расплачивались совершенно аполитичные офицеры». 

      5 сентября 1918 года в Советской России был официально объявлен красный террор. Сотни людей были казнены без суда и следствия в отместку за убийство Урицкого. Из-за этой страшной расправы убийца Урицкого не пользовался популярностью. Евреи убивали друг друга, а страдали неевреи. В подсчетах антисемитов фигурирует число евреев, представителей советской власти, и отсутствует число евреев, ее противников. Евреи оказались виноваты в красном терроре Урицкого и в красном терроре, результате действий Каннегисера против Урицкого. Каннегисер положил свою жизнь на выполнение безнадежной в России задачи – «восстановления доброго имени русских евреев», имени, которого не было и быть не могло. 

 
Уважаемые читатели!Первый том трилогии "Безродные патриоты" полностью распродан. Осталось несколько экземпляров второго тома "Коренные чужаки". Продажа третьего тома "Урожденные иноземцы" продолжается. Спасибо за интерес к моему творчеству. Автор.


Александр  Гордон  


Родился в Киеве. Выпускник физического факультета Киевского государственного университета. Репатриировался в Израиль в 1979 году.В течение 13 лет нес резервистскую службу в боевой части израильской армии, участвовал в Первой ливанской войне, за что получил медаль. 
           Полный профессор физики на факультете естественных наук Хайфского университета и в академическом пединституте «Ораним», в котором возглавляет комиссию по назначению профессоров от имени Совета по Высшему образованию Израиля. Заведующий кафедрой математики и физики (1998-2001), заведующий кафедрой точных наук (2012-2015).              Публиковался в 53 изданиях 11 стран. Автор книг «Еврейские вариации» (2007), «Этюды о еврейской дуальности» (2010), «Двойное бремя» (2013), «Безродные патриоты» (2016), «Коренные чужаки» (2018), «Урожденные иноземцы» (2019) и около 600 публикаций в печатных и сетевых изданиях на русском, английском, немецком языках и на иврите.
              Сотрудничал с радиостанциями «Голос Израиля» и «Рэка». Был членом редколлегии журнала «Кинор». Около миллиона прочтений в интернете. Книги куплены библиотеками университетов Беркли, Гарварда, Принстона, Стэнфорда, Колумбийского университета в Нью-Йорке и библиотекой Конгресса в Вашингтоне.   

Автор  трилогии «Безродные патриоты», «Коренные чужаки», «Урожденные иноземцы»
Желающие приобрести тома трилогии, могут обратиться к автору по адресу:   algor.goral@gmail.com   
Опубликовано: 20-11-2019, 14:55
4

Оцените статью: +13
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

С некоторыми оценками, приведенными в прекрасно написанном Александро Гордоном очерке, я бы не согласился. Среди большевиков, руководивших Октябрьским переворотом, были разные люди, разных национальностей, что естественно в условиях многонационального государства российского. Но революция от этого не стала ни польской, ни еврейской, ни какой другой. Это Солженицын сознательно подменил цели русской революции еврейским происхождением отдельных её участников. Одним из «злодеев» русской революции сделали руководителя Петроградской ЧК (ПЧК), которого назвали «Петроградским Робеспьером». Я занимался историей революций 17-го года. Выпустил две книги по этой теме: «О причинах русской катастрофы XX века» и «От большевизма до путинизма». Методы борьбы с контрреволюцией, применявшиеся в Петрограде под руководством Моисея Урицкого, были более умеренными, чем применявшиеся ВЧК в Москве. «Леонид Каннегисер добился успеха: он убил палача…» - пишет уважаемый автор. Но что мог знать Каннегисер, если нам, спустя более ста лет, многое остается неизвестным. Солженицын и другие авторы, упомянутые Александром, создавали антисемитские книги, в которых под видом критики советской власти фальсифицируется история с целью оболгать еврейских участников Октябрьского переворота. «Имя Урицкого значилось на всех приказах о расстреле в течение пяти месяцев его пребывания на посту председателя ЧК…». Но именно Урицкий отказывался санкционировать расстрелы. Николаю Крестинскому, назначенному на пост комиссара юстиции в Петроградском правительстве, поручили разработать инструкцию по применению правоохранительными органами оружия. Было отменено разрешение на расстрелы, введенное во время германского наступления. В Петрограде этот запрет на применение высшей меры действовал до убийства Урицкого. Он считал расстрелы, применяемые ВЧК, контрпродуктивными, из-за чего отношения Урицкого с Дзержинским были весьма напряженными. Дзержинский вообще считал Урицкого, с одной стороны, слишком мягким для должности главы ПЧК, а с другой стороны, излишне самостоятельным. Поэтому он обратился в ЦК с предложением отозвать Урицкого и заменить его «более стойким и решительным товарищем, способным твердо и неуклонно проводить тактику беспощадного пресечения и борьбы с враждебными элементами, губящими Советскую власть и революцию».
Урицкому едва удавалось противостоять требованиям проводить расстрелы и удерживать известных политических деятелей в качестве заложников. Даже после убийства Мирбаха, Урицкий продолжал противостоять волне экстремизма, стремился избежать ненужного кровопролития в Петрограде, несмотря на официальное одобрение массового террора Пятым Всероссийским съездом Советов.


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

Очень интересно!


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

Великолепный рассказ, интересный тем, что он раскрыл замалчиваемую прежде в СССР историю героического поступка Леонида Киннегисера. Рассказ интересен ещё тем, что подробно описывает происхождение этих двух евреев и внутренние мотивы их действий.


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

Дорогой Марк!
Спасибо за отзыв. Я не утверждал, что Октябрьская революция была еврейской. Я описал убийство одного еврея другим "на благо России". Я представил характеристики Урицкого, данные разными людьми, ибо все не так просто, и не все архивные материалы первого года Советской власти доступны, о чем сообщает профессор Александр Рабинович в очерке об Урицком. Вы пишете: "Даже после убийства Мирбаха Урицкий продолжал противостоять волне экстремизма, стремился избежать ненужного кровопролития в Петрограде". Вы выражаете позицию, близкую к точке зрения профессора Александра Рабиновича из университета Индианы в Блумингтоне, США, который утверждает, что Урицкий вел себя умеренно, гуманно и даже либерально, а не был палачом Петрограда, как принято считать с учетом критического отношения к власти красных.  Меня удивило, что Рабинович приходит к своему основному выводу, к которому склоняетесь и Вы, опираясь и на воспоминания свердловского чекиста Уралова, который в петроградском ЧК не работал, а лишь пересказывал мнение, осуждающее умеренное поведение Урицкого другим чекистом. Рабинович старается осторожно анализировать ситуацию, но он, как и многие другие, включая Вас, находится в плену концепции: шла борьба за влияние и даже власть в большевистской верхушке (в одной статье Вы делает, на мой взгляд, сильное и недостаточно обоснованное утверждение : Свердлов хотел убить Ленина, а Ленин - Свердлова). В момент убийства Урицкого большевики находились у власти 10 месяцев. Гражданская война была в разгаре. Правительство в испуге бежало в Москву. Большевики не знали, что будет дальше, и, по-моему, их больше заботило удержание своей власти, чем внутренние разборки. Вы смотрите на создавшееся положение постфактум, зная, что большевики полностью владели ситуацией, а, значит, между ними имеет место борьба за власть, часть которой, видимо, -  попытка Дзержинского привести к отставке Урицкого. 30 августа 1918 года Дзержинский не пользовался существенно большим авторитетом, чем Урицкий:  примерно за 7 недель до убийства Урицкого сотрудниками ВЧК был убит в Москве посол дружественной Германии Мирбах, что было неудачей возглавляемой Дзержинским организации. Железный Феликс временно вышел в отставку, так как убийство посла было агрессией против сильного и единственного союзника Советской России. Дзержинский был на грани увольнения, а ВЧК - на грани расформирования. В такой ситуации экстремистские выпады со стороны Дзержинского, видимо, были нужны председателю ВЧК для самозащиты, а не для свержения Урицкого. Вы пишете, что отношения между Дзержинским и Урицким были напряженными. Каким образом можно документально доказать это утверждение?  Резолюция съезда ВЧК, которую я цитирую в очерке, не может быть таким доказательством. В любом случае я признателен Вам за комментарий.    Ваш А. Г.


 


Оценить комментарий: 0
удалить комментарий

Добавление комментария