Центральный Еврейский Ресурс
Регистрация на сайте

7 июля Игорю Губерману исполнилось 85 лет
Застенчив и самонадеян,
всегда с людьми, везде один,
меж русских был я иудеем,
а меж евреев - славянин.
В начале 1960-х безвестный машинист электровоза Игорь Губерман совершил трудовой подвиг: в тридцатиградусный мороз заклинило тормозную колодку - и он лег на рельс и целый час устранял неполадку, применяя при этом ненормативную лексику. Прошло несколько лет, и Губерман стал использовать ее в своих четверостишиях, которые называл "дадзыбао". В 1978 году книжка "Еврейские дадзыбао" нелегально вышла в Израиле. Вскоре после этого Губермана арестовали, судили по сфабрикованному обвинению в скупке краденого и посадили на пять лет. Четверостишия к тому времени были переименованы в "гарики" и, возбуждая смех, ходили по необъятной советской стране и за ее пределами. В колонии Губерман написал автобиографический роман "Прогулки вокруг барака", который тайно вынес хирург тюремной санчасти. Оказавшись на свободе, Губерман какое-то время скитался по Советскому Союзу, увлеченно писал, а в 1988 году эмигрировал с семьей в Израиль. Многие думали - навсегда. Но они ошиблись: Губерман - частый гость в России. И все потому, что здесь у него миллионы почитателей.
Брать интервью у Игоря Губермана неприлично - в его книгах есть ответы абсолютно на все вопросы. Кто читал - знает. Кто не читал - прочтет и поймет, что его беседы с журналистами - не что иное, как игра в поддавки, которую он обожает с младых ногтей. Губерман смеется над вопросами лукаво, но беззлобно. Читаешь его стихи и прозу и отчетливо понимаешь, что серьезным он бывает только наедине с бумагой, и только в стихах - впрочем, и в прозе тоже - оттого смеется. Чуткое ухо всегда угадает в его стихах отзвуки карнавального мироощущения.
"Гарики" Губермана обладают уникальной особенностью: при их прочтении возникает чувство, что автор - не только твой единомышленник, но и первейший друг, с которым знаком уже тысячу лет. Старым друзьям не задают вопросов. Вот поэтому-то на интервью с Губерманом я шел в мучительном смятении: ну не было у меня вопросов! О чем я откровенно сообщил, переступив порог дома его любимой тещи Лидии Борисовны Лебединской, где была назначена встреча.
- Что так? - удивленно подняв бровь, спросил Губерман.
И когда в ответ я залопотал, что есть, дескать, категория творческих личностей, которых надо не расспрашивать, а читать, смотреть, слушать и все такое прочее, Губерман - хотя с порога клятвенно заверил, что ненормативной лексики употреблять не будет, вежливо спросил:
- А на хера вы приехали?
Но потом сказал примирительно:
- Боюсь, что вы правы. Расскажу замечательную байку. Пришла как-то брать интервью симпатичная девка - я предложил ей коньяк и кофе. И она сказала: "Игорь Миронович, не выгоняйте меня сразу, скажите, чем вы занимаетесь?" Я говорю: "А зачем вы пришли?" - "Извините, я в газете всего третий день. Мне сказали: возьми интервью у Губермана". Я ей начал рассказывать, что я - гинеколог-виртуоз, и женщины за это меня обожают. Но хватило меня на четыре минуты - потом ее стало жалко…
Вот так началась моя беседа с Игорем Губерманом.Мы поговорили. Но когда я прослушал запись, то погрузился в уныние: при разговоре, поддавшись обаянию Губермана, забыл о прочитанном, но беспристрастная запись напомнила, что все ответы и байки есть в книжках и поэтому брать интервью у Губермана - неприлично.
И тогда я воспользовался его предложением ("Ну, так отвечайте на свои вопросы моими стишками"): прибег к книгам Губермана, надеясь, что "швы" заметит лишь тот, кто хоть что-нибудь прочел.
Итак…

Между хокку и Шекспиром

- Игорь Миронович, ваши стихи сравнивают то с хокку и танкой, то с народной частушкой. В них можно увидеть и созвучие с Шекспиром. Но сами вы их упорно называете "стишками". Почему?
- Потому что они маленькие. Стишки. Болеутоляющие капли.
- И что интересно: среди опубликованных нет слабых.
- Это потому, что все "слабые" я утопил в помойном ведре. И, поверьте, еще вопрос - чего больше: опубликованного или утопленного?
- А как родились "гарики"?
- Их я начал писать в начале шестидесятых. А в году, кажется, 67-м - да, точно, как раз была Шестидневная война - я приехал в Питер, чтобы работать в музее Бехтерева - книжку о нем писал. Архивные материалы мне давали на дом. А жил я у Саши Городницкого, работал там же, в задней комнате. И меня очень раздражало, что в переднюю комнату его приятель приводил дам. И однажды я положил на кровать лист ватмана с таким стишком:
Поваливши на лежанку,
здесь еврей имел славянку.
Днем подобные славянки
для арабов строят танки.
А потом мы с Сашей начали переписываться четверостишиями, и как-то это само собой превратилось в жанр…
- Многие "гарики" построены на парадоксах - перед нами философский жанр, которому трудно и определение-то подобрать.
- Приятно слушать. Но позвольте, я возражу замечательной историей. В начале 2000-х я был в Донецке. После одного из выступлений человек, пригласивший меня, говорит: "Игорь, у нас есть выдающиеся филологи, они хотят с вами встретиться и поговорить". Я согласился. Выступил там один мужик и сказал: "Я ваших стихов читал очень мало, но мнение свое имею. Вы - публицист, стихи ваши завтра умрут, если не умерли сегодня". Я говорю: "Позвольте, я их писал, когда было опасно. Меня читали в самиздате". Он отвечает: "Тогда читали еще 246 поэтов". Судя по категоричности суждений при неполноте знаний, это был явный филолог, наверняка кандидат наук. В общем, разговор был вялый, смутный и пустой. Потом они прислали мне свой журнал "Дикое поле", из которого выяснилось (цитирую): Губерман - человек пустой, лишенный глубины и высоты, способный только к горизонтальному и пошлому изложению, а, значит, никакого интереса собой не представляет. И непонятно, зачем люди слушают его. Впрочем, они объяснили этот феномен общим падением эстетического вкуса и снижением художественных запросов. А вы говорите - философский жанр…

Попытка перемены темы

- Тогда поговорим о быте. Вы следите за тем, что происходит в России?
- Немножко.
- Знаете, например, о том, что развернулась коммунальная реформа?
- В смысле ухода за домами?
- Да. Обещают, что у каждого в квартире будет всегда тепло, вода, сантехники станут вежливыми. Одним словом, живи и радуйся.
- Для меня удобство жизни - в общем комфорте. Согласен терпеть даже перебои с теплом и с электричеством. Но ощущение комфорта должно быть всегда. А в это понятие непременно входит и то, как человек себя чувствует на вокзале, насколько чист общественный туалет, вежливы ли продавцы и прочие отпускатели товара. И будет ли человеку комфортно, окажись он в положении слабого, незащищенного. Например, в больнице. В этом смысле в России - чудовищно.
Мой близкий товарищ слег с инсультом. Я навещал его. То, что я увидел в больнице, - потрясает!
Издевательство над человеком. Парадокс в том, что там хорошие врачи. И всегда в России были хорошие врачи. Более того, сейчас еще и лекарства появились. Но в палате шесть или семь кроватей - больной, сидя, коленями упирается в соседа! А степень нечистоты! А запах! Вы себе не можете представить, какой там чудовищный запах. Сестры разносят лекарства, но чаще всего ставят их где-то в коридоре и путают фамилии. А ведь от лекарств зависит жизнь. Обшарпанность. Холод. Человек попадает туда слабым - вокруг должно быть тепло и уютно. И чтобы ухаживали по-людски. Я не преувеличиваю. Ад дантовский.
И это в Москве. Легко себе представить, что в других местах. Может, эта мысль покажется ересью в православной России, но мне кажется, что лучше бы миллионы, которые пошли на восстановление храма Христа Спасителя, ушли в медицину. В Москве ежедневно десятки презентаций. Десятую часть стоимости каждой презентации отдайте больницам… Поэтому, думаю, разговоры о нынешней гуманности и повороте к людям лживы. Увы, сегодня Россия - место, где за человечество стыдно и больно.
- Вам по-прежнему больно за Россию?
- Чудовищно! Мне за Россию непрерывно больно и стыдно. Например, когда освобождали заложников - блистательное освобождение. Но как стыдно, что каждый четвертый погиб из-за идиотизма во взаимоотношениях каких-то систем…
- Где-то я читал, что вы до сих пор не реабилитированы.
- Так и есть. Я брезглив, и что же, буду подавать просьбу о реабилитации? Да никогда в жизни! Кстати, расскажу замечательную байку.
Как-то на одной, допустим, презентации моя замечательная теща показала на невысокого седого человека лет пятидесяти и сказала, что от него когда-то зависела моя судьба. Я подошел к нему и сказал: "Эдик, мне только что сказали, что от вас зависела моя судьба". Я уже догадался, с кем говорю, но мне были интересны подробности. "Я расскажу вам, - приветливо откликнулся Эдик. - Только не питайте ко мне всякой обиды, у меня была такая работа". - "Да я тебя готов обнять как брата, - искренне ответил я. - Уже ведь столько лет прошло, уже мне просто интересно".
И вот что я узнал. Он работал в каком-то аналитическом отделе КГБ, и ему были представлены записи моих телефонных разговоров. А задача была поставлена простая - он назвал ее альтернативой: сажать меня в тюрьму или психушку? "Эдик, - не удержался я, - но ведь тогда, чтоб посадить в психушку, хватало подписи двух каких-нибудь ссученных докторов, а третью подписывали по телефону, чего ж со мной были такие сложности?" Он засмеялся, и мы чокнулись бумажными стаканами с водкой. "Мы игры свои разнообразили, - сказал он наставительно, - и вы к тому же были фруктом непростым".
Записи, прослушанные им, тянулись с середины 78-го года вплоть до ареста в августе 79-го. Господи, что я тогда болтал! "Болтали вы тогда изрядно, - угадал мои мысли опытный собеседник, - только на психушку все же не тянули. Так я в рапорте и написал. А за дальнейшее не обессудьте, я тут ни при чем"…
Напоследок он сказал мне замечательные слова: "Вы тогда были очень неосторожны, и шутили всяко, и стихи свои читали. Но я с тех пор и стал вашим поклонником".
А вот еще одна история для праведного хвастовства.
Как-то в Бутырской тюрьме состоялось уникальное для заведений такого рода мероприятие: выставка московских художников. Они развесили свои работы в большом зале, чтоб выставка была доступна зэкам. Накануне открытия художник Боря Жутовский спросил у начальника тюрьмы, может ли прийти на нее Игорь Губерман - сейчас он в Москве, но у него израильский паспорт. И начальник тюрьмы ответил ему незамедлительно и кратко: "Губермана я сюда пущу по любому паспорту и на любой срок!"…
- Есть такое понятие - спальный район: человек работает в центре, а живет на окраине. Что для вас спальный район: Израиль или Россия?
- Прикиньте: в Израиле я живу 10 месяцев в году. С большим удовольствием, и даже наслаждением пью с друзьями, читаю книжки, езжу, выступаю. В России бываю раз в год - по месяцу. Раз в два года езжу на месяц в Америку, Германию, иногда Австралия подворачивается, Европа. Но десять, ну, девять месяцев в году я живу в Израиле. Что же для меня дом? Мой дом, безусловно, теперь уже в Израиле, в Иерусалиме. Но в России я точно так же всюду ощущаю себя дома. У меня две родины.
Дом - это такая странная штука, где, прежде всего, ощущаешь покой. В отличие от улицы, от общественного собрания, от презентаций. Дом - место, где ты можешь быть самим собой. В доме есть чувство защищенности.
- Вы чувствуете себя защищенным в Израиле?
- В Израиле я себя чувствую более защищенным, чем в России. Потому что вся страна за меня. Даже если меня убьют - тело мое выкупят. Отдадут за него сотню пленных террористов. Как это сейчас делают с телами трех солдат. А если кого пришибут в России, то все будут проходить мимо и никому не будет дела.
- Скажите, как относятся к России другие русские израильтяне?
- По-разному. Многие к России стали относиться хуже - уступили психологической самозащите - таково свойство человеческого организма: чтобы себя комфортно чувствовать, человеку нужно подтверждение, что он не зря уехал. Чтоб душа была в равновесии. И это очень мощное самовнушение. Поэтому довольно многие со злорадством ловят негативные стороны российской жизни - это, кстати, очень тесно связано с чувством внутреннего достоинства человека…

О чувстве внутренней свободы
- Мне очень интересна эта тема. Я ощущал себя свободным человеком всегда. Папа мне говорил: у тебя такие друзья, что тебя посадят раньше, чем ты этого захочешь. Но когда мне хотелось что-нибудь делать - я делал. Хорошо это или плохо - не знаю. В последние годы мне кажется, что это некий - опять же я употребляю затасканное слово - не то чтобы дар, но некая физиологическая данность человека. И я знал таких людей. Но думаю, что люди умнее меня это скрывали. Приведу в пример человека невероятно талантливого - Натана Эйдельмана. Он был абсолютно свободен. Но он как-то умел свою внутреннюю свободу направлять в нужное русло: выискивал невероятные материалы, ухитрялся печататься. Он эту свободу удерживал в рамках, вел себя достойно там, где надо было сдерживаться. Я, к сожалению, не сдерживался. Словом, я думаю, что внутренняя свобода, внутреннее достоинство - это некая физиологическая данность, которой ни хвалиться, ни стыдиться не надо. Это как уродство…

Выйти замуж за еврея

- Вы выходите на подиум и говорите с залом на любую тему. Видимо, нужно мужество, чтобы выдержать очную ставку с собственным народом?

- У меня на эту тему есть стишок:
Жизни надвигающийся вечер
я приму без горечи и слез.
Даже со своим народом встречу
я почти спокойно перенес.
Это ужасно трудно - выходить на сцену, особенно, когда в зале много евреев. Знаете, мы, евреи, жили в России в кругу неких мифов о евреях. Думаю, самый грандиозный миф, который придумали антисемиты и юдофобы, - то, что все евреи - умные. Мы жили в обаянии этого мифа. Еще один миф: еврей - это старший научный сотрудник, на худой конец - экономист. Но когда встречаешься со своим народом, видишь, какое чудовищное количество темнейших местечковых персонажей, идиотов, причем, с апломбом. Дерзающий идиот - это полный кошмар. Я говорю о евреях советской формации. Есть евреи марокканские, эфиопские, йеменские  - это вообще что-то невероятное, разные народы.
Но самая поразительная еврейская черта - это, конечно, неприязнь к евреям. Ни один в мире народ не сочинил сам о себе такое количество анекдотов, шуток и издевательских историй. Из них, на мой взгляд, лучшая - как Моисея некогда спросили, почему он, выведя евреев из Египта, после этого сорок лет водил их по пустыне. И якобы ответил Моисей: "А с этими людьми мне было стыдно ходить по центральным улицам!"
Любое возражение, что, может быть, такие шутки сочиняют некие отъявленные юдофобы, - не проходят, ибо я лично знаю множество подобных сочинителей, и сам давно уже принадлежу к их числу, чего нисколько не стыжусь. Более того, думаю, что смелость смеяться над собой - такая ценная особенность, что надо ею гордиться, ибо есть в ней верный признак душевного здоровья нации, ее жизнеспособности.
Я никогда не получал оскорбительных записок. Забавные - были. В частности, выступая в Новосибирске - там зал на 800 человек, а народу было больше, потому что внесли приставные стулья, - получил три записки от молодых девок. Они спрашивали: как выйти замуж за еврея?

- И что вы посоветовали?
- Сказал: невозможно. Во-первых, поздно: евреев осталось мало. Во-вторых, те, что остались - не лучшие. И, наконец, сказал я, - ищите сами…
- А если уйти от национальной окраски - сложно говорить с залом?
- Я - легкомысленный человек. Мне это делать легко. И более того - интересно. Поэтому придумал игру с записками. Приходите на мое выступление и увидите. Обязуюсь отвечать на любой вопрос. Мне это ужасно интересно. К тому же я, очевидно, болтлив и общителен. В молодости мне хватало круга приятелей. А здесь мое стремление к общительности и болтливость проявляются в игре со зрителями в вопросы и ответы. Больше всего люблю начало второго отделения концерта, когда не надо талдычить стишки, смешить людей, а можно поговорить с авторами записок…
- Почему вы говорите "концерт"?
- Я везде пишу "выступление", "творческая встреча". Но поскольку я один два часа читаю стишки и рассказываю байки, то неким образом это и концерт.
- Концерт - это развлечение. Встреча с вами - разве развлечение?
- Надеюсь, что развлечение. Люди смеются. Очень часто после встречи меня ждут у гардероба и благодарят. Книжки подписываю каждый раз. И мне говорят: ах, как вы нас развлекли! Слышу этот глагол постоянно…

О роли личности в истории

- Вы ощущаете свою значимость для истории и окружающих?
- Скажите сначала, как видите эту значимость, - я буду знать, от чего танцевать.
- Вы - человек популярный. "Гарики" больше никто не пишет - такая форма самовыражения присуща только вам. Одним словом, Губерман - личность. Исключительно это имею в виду.
- Отвечу исключительно вашими словами. Есть личность - Жириновский: манера поведения, способ выражения, словарный запас, реакции - все это вместе присуще только ему. Какова значимость Жириновского для России? По-моему, только позорная. России повезло, что этот фюрер промахнулся. А мог бы прийти к власти. Представляете, что было бы? За него голосовало 13 млн человек! Столько же, сколько за Гитлера в 1933 году. Давайте не забывать…
Что же касается моей значимости, то - не знаю: я лишен мании величия. Впрочем, получаю сотни записок о том, что мои стишки помогают жить. И я очень рад, что они служат примочкой от боли. Но скольким людям помогают жить речи Жириновского? В деревне бабка говорит: "Если бы не этот Адольфович, так никто бы правды вслух не сказал об этом гребаном правительстве". Батенька, это очень сложно.
Если вы меня спросите с литературной точки зрения, то я вам скромно отвечу, что все на места поставит время. Сейчас это бессмысленно обсуждать.
Вообще в России о значимости судят, когда человека уже нет. Если вы помните, когда хоронили Некрасова, кто-то над его могилой - едва ли не Достоевский - сказал, что Некрасов равновелик Пушкину, и сотни студентов диким голосом заорали: "Выше! Выше!" Кто сегодня Пушкин и кто Некрасов? А кто читал Чехова, когда он был жив? Читали Потапенко и Чирикова. И обожали!
Еще о значимости. Думаю, что советская власть в значительной степени рухнула еще и оттого, что Горбачев слушал Высоцкого и Окуджаву. Партийные вожди этого поколения, когда жарили шашлыки, слушали Высоцкого. Запретного, гонимого, но его, родного! А от хороших песен и стихов в человеке что-то созревает. Он даже сам часто не понимает, что. Поэтому думаю, что Высоцкий сильно подразрушил советскую систему.

- В свою очередь, думаю, что Игорь Губерман внес немалую лепту в разрушение мифов о евреях и антисемитах, а также в смягчение лексического пуризма…

Лексические страдания

- Как поступаете, если с вами спорят?
- Отвечу байкой. Жили у нас в Иерусалиме два пожилых плотника - Федор и Яков, русский и еврей. Они дружили, и за работой предавались шумным философским спорам, будучи попеременно правы и неправы, только Яков обожал, чтобы за ним оставалось последнее слово. И однажды на какой-то довод Федора Яков сказал:
- Ты, Федя, рассуждаешь прямо, как еврей. Может быть, ты и есть еврей?
- Ты что? - обиделся Федор. - Хочешь, сейчас докажу?
- Да я твое доказательство вчера под душем видел, - отмахнулся Яков. Но Федор все-таки вынул и предъявил доказательство.
- Да, ты не еврей, - согласился Яков, лихорадочно соображая, что все-таки не за ним остается последнее слово. И язвительно добавил:
- Но и это - не х..!

- Ненормативная лексика в ход пошла. Из-за нее у вас вечные проблемы…
- А иначе не получится отразить жизнь во всей, так сказать, полноте. Я, конечно, не Федор, но доказательство готов предъявить - расскажу байку.
Ссылку я отбывал в шахтерском поселке под Красноярском, где неподалеку жили поволжские немцы. Однажды к нам в избу заглянул местный друг, ссыльный поселенец Валера. С ним была его подруга из немецкой деревни - крупная, дебелая блондинка безупречного арийского облика, да еще с фамилией Мах. В колхозе работала дояркой. На мой изысканный вопрос, не родственник ли ей философ Мах - которого как "Мах и Авенариус" мы проходили в школе за то, что их Ленин поносил, - она только молча блеснула карими коровьими глазами. А когда мы сели выпивать - а сели мы немедленно, - она точно так же молчала. Спустя полчаса я начал тихо волноваться - видно, все-таки подействовала на меня ее фамилия. О чем ей с нами говорить? - печально думал я, ведь немцы - это Гегель, Кант и Фейербах. Она молчала. Что ей в наших пьяных разговорах? - думал я смятенно и пристыженно,  - ведь немцы - это Гете, Томас Манн и Шиллер. Она молчала. Немцы - это Бетховен и Вагнер, думал я, униженный вдвойне, поскольку больше никого не вспомнил. А приятель мой Валера вдруг спросил у меня, видел ли я вчера, что Мишка, общий наш знакомый, заявился на работу с диким синяком под глазом.

- Видел, как же, - механически ответил я, находясь внутри своих переживаний, - ты не знаешь, кто его побил?
И вдруг Мах открыла рот: "А никто его не бил, - сказала она хрипло, - просто встретил он мешок с пиз..лями".
И снова замолчала. И в дальнейшем не промолвила ни слова. Но я уже был спокоен и больше не терзался.
А теперь замените это слово другим. Не выйдет - на нем вся байка держится.
Хотите еще? Пожалуйста. Как-то на Брайтон-бич подслушал я разговор двух немолодых евреек. Одна другой говорит: "И ты себе представляешь, он сказал мне: идите на х..! А я ему тогда сказала: молодой человек, а я была там больше, чем вы - на свежем воздухе!" Уберите это слово - и что останется?
Меня, конечно, обвиняют в том, что я учу цинизму, что прививаю пох..зм, легкомыслие и беспечность. Но в последние годы на мои выступления стало ходить много молодых людей, и я очень радуюсь этому. В Новосибирске две трети зала заполнили молодые, но поручиться, что они пришли слушать стишки, а не неформальную лексику, не могу.
- Можно понять по реакции зала…
- Трудно. Даже самые интеллигентные люди, которые, казалось бы, пришли стихи послушать, на неформальную лексику реагируют счастливыми улыбками.
- И это нормально! Ненормативная лексика, скандальная и эксцентричная, разрушает эпическую целостность мира, пробивает брешь в "благообразном" ходе жизни и освобождает от предписанных норм и мотивировок. Отменяется всякая дистанция между людьми, и вступает в силу особая карнавальная категория - вольный фамильярный контакт между ними. Отсюда - испытываешь удовольствие, прочитывая или прослушивая "гарики". Все - по Бахтину.
- И что бы там ни говорили, в зале я ощущаю, что люди соскучились по здоровому русскому языку. Но одно дело язык Сорокина - он мне кажется явлением чудовищным. Совсем иное, когда такой лексикой пользуются Веничка Ерофеев или Юз Алешковский - большие русские писатели…

"Гарики из Атлантиды"

- А сегодня пишете?
- Пишу, хотя гораздо меньше. Год назад выпустил книжку новых стихов. Два года назад вышла книжка воспоминаний "Книга странствий". Она уже есть в России. И чуть меньше года назад выпустил книжку - подарок судьбы - "Гарики из Атлантиды".
Нашлись более полутора тысяч стихов, которые 25 лет я считал утерянными - третья часть "Гариков на каждый день". Вы помните: в книжке две части. Третья пропала в 1979 году.
Дело было так. В конце семидесятых у меня была недолгая пора душевной слабости: я относился к сочинительству серьезно и собрал тысячи две своих четверостиший, разложил их в три пачки, аккуратно пронумеровав. Машинописных экземпляров было три или четыре. За три дня обысков после ареста у меня вымели из дома все до клочка, и спустя пять лет я вернулся из Сибири в полностью очищенную от антисоветской скверны квартиру. Года за два до отъезда из России у кого-то из приятелей вдруг обнаружилась копия того собрания, и я наскоро слепил сборник избранного - "Гарики на каждый день". Переправил их за границу, и спустя несколько лет они стали книгой. Но часть четверостиший сгинула, с годами я о них не забыл, но мысленно простился. Порою у меня мелькало слабое поползновение востребовать с Лубянки мой архив, однако брезгливость оказалась много сильнее любопытства, и вступать с ними в отношения я не стал.
У меня есть друг, которого я знаю больше сорока лет. После отсидки пришел к нему в институт. Прощаясь, он сказал: "Послушай, ты у них под колпаком, конечно, и в Сибири был, так ты ходи со мной видаться в институт, домой пока не надо, ладно?" Фраза меня поразила настолько, что я больше не мог себя заставить позвонить ему. Потом я уехал в Израиль. В один из приездов в Москву узнал, что у него умерла жена. Позвонил. Встретились и говорили, словно между нами не лежал провал в восемнадцать лет. Он сказал, что у него хранится сумка с моим архивом. Принес. В ней оказались черновики того собрания "гариков". Мне оставалось только выбрать стишки, которые не умерли после крушения империи, хотя и сохранили запах того страшного и привлекательного времени. А еще я не удержался и вставил три десятка из четверостиший, которые мои друзья в Израиле печатали четверть века назад, сохраняя в тайне фамилию автора. На обложках тех изданий стоял псевдоним: Игорь Гарик…

Чрево жизни по фамилии Губерман

- Игорь Миронович, знаю человека, который всерьез считает, что Губерман - русофоб. Не любит он, де, Россию, раз такие стихи о ней пишет: "Я Россию часто вспоминаю,/думая о давнем дорогом,/я другой такой страны не знаю,/где так вольно, смирно и кругом". Издевается Губерман…
- А не сказал он, что я еще и евреев не люблю? Я и такие стихи пишу:
Раскрылась правда в ходе дней,
туман легенд развеяв:
евреям жить всего трудней
среди других евреев.
По этому поводу часто получаю записки. Удивленные евреи пишут: "Что же вы так про своих?" Разгневанные пишут иначе: "Ваши стихи напоминают Германию времен рейха". Один мужик сообщил, что нашел безумное количество моих стихов на антисемитских сайтах. Я ответил, что это свидетельствует не о семантике моих стихов, а об уровне вкуса того, кто эти стишки прочитал и ничего не услышал. Так что все эти разговоры про мою русофобию и антисемитизм - чушь собачья. Кстати, филолог из Донецка тоже обрушился на меня: "Что же вы, уехав из России, такие слова употребляете?" Я говорю: "Назовите хоть одно слово, поносящее Россию!" Он: "Назову. Вы написали, что Россия - черная дыра всех надежд и устремлений. Черная дыра - это оскорбление". Я засмеялся: "Это - объективная реальность, данная, кстати, именно вам в ощущениях". Глупо распинаться в любви к евреям и России. И мне жалко тех, кто этого не слышит…

- Я для себя ответ нашел. Ирония рождается из контрастов и противоречий - из чрева жизни: любви и ненависти, преданности и коварства, отваги и трусости и еще бог знает чего. И чем больше всего этого в человеке, тем ироничнее взгляд на жизнь. "Гарики" пронизаны иронией - не понимают ее обделенные люди…
- Я бы добавил. Высокие слова - любви, патриотизма, романтики - скомпрометированы подонками из отделов пропаганды. Сегодня нельзя сказать: "Не спи, не спи, художник, …ты вечности заложник, у времени в плену" - прозвучит пошло. Поэтому из тактичности, уважения к русскому языку, к теме скомпрометированных слов употреблять нельзя…
- Почитайте, пожалуйста, напоследок что-нибудь из "Атлантиды"…
Вполне я согласен с Сократом,
сказавшим толпе горожан:
душа изъясняется матом,
а разум - безухий ханжа.
Мы из любых конфигураций
умеем голос подавать,
мы можем стоя пресмыкаться
и на коленях бунтовать.
Нет, человек принадлежит
не государству и не службе,
а только тем, с кем он лежит
и рюмкой делится по дружбе.
Пусты, сварливы, слепы, дерзки,
живем ползком или бегом -
свои черты ужасно мерзки,
когда встречаются в другом.
Есть во взрослении опасность:
по мере близости к старенью
высоких помыслов прекрасность
ужасно склонна к ожиренью.
В России удивительней всего
привычка от партера до галерки
штаны снимать задолго до того,
как жопа назначается для порки.
Сейчас в любом из нас так много
смешалось разных лиц и наций,
что голова, как синагога,
полна святынь и спекуляций.
Нам неохота даже в рай
от русской гибельной земли,
милее жизни людям край,
где их травили и еб…
За то, что жизнь провел в пирах,
пускай земля мне будет пухом
и, в ней покоясь, бедный прах
благоухает винным духом.

Леонид Говзман

Опубликовано: 8-07-2021, 01:42
0

Оцените статью: +3
Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.